Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
Календарь
«    Июнь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930 
Архив сайта
Июнь 2017 (5)
Май 2017 (4)
Апрель 2017 (3)
Март 2017 (16)
Февраль 2017 (1)
Январь 2017 (4)

Дума о Хомутовской степи. Часть 1



До чего же легко, до чего же вольно и отрадно дышится в родной донецкой степи! Дышу и не надышусь... И не чую в себе по отдельности ни ног, ни рук, ни тела, будто весь растворился в тугих потоках свежего воздуха, чуть приправленного душистым полынком, что сизеет окрест по склонам балок, холмов и степных курганов; перед глазами зыбится знойная даль в текучем мареве под полуденным солнцем, она уплывает, уплывает от меня, и я словно бы тоже плыву — вслед за нею над всем привольем, обретя внезапно незримые крылья и став невесомым. Только навернувшаяся от счастья слеза солонит губы и возвращает в реальный мир.

Так уж устроен человек, что где бы он ни был, куда бы ни забрасывала его своенравная, зачастую непредсказуемая судьба и в какие житейские передряги он ни попадал, в его памяти, — да что там в памяти? — в самом сердце! — неизменно, до самого последнего предела теплится, как островок надежды на спасение и веры в лучшую участь, стойкое чувство малой родины. К ней, точно к матери, обращается он и в трудную годину, и в часы полного отчаянья, а равно и радости.

Ибо эта щемящая, с годами тревожно, почти ностальгически, если волею случая или обстоятельств оказался оторванным от родного порога, нарастающая привязанность к отчей земле дадена нам не свыше, а унаследована от отца с матерью и потому устойчиво, помимо нашей воли и желания, передается из поколения в поколение в твоем роду.

Должно быть, так же, как горец не мыслит своей жизни без гор, а помор — без моря, так и степняк не представляет своего существования без вольных степей.

Ну что ему, рожденному в степной стороне, до гор, пусть и неописуемой красоты, увенчанных снежными вершинами и уходящими почитай в небо? Что ему до лесов, полных пускай заманчивых таинств, с их смолистым сосновым и волглым дубовым духом, от коего так и приподнимает ощущение почти воздушной легкости во всем теле? И что ему до моря бескрайнего, маняще укатывающего за невидимый горизонт белые буруны и как бы и тебя зовущего в эту неведомую даль?

Всюду степняк наверняка будет испытывать душой некое стеснение, скованность, тоску после первых же минут восхищения невидалью, и его взор исподволь, а затем все настойчивее, причем совершенно невольно, побуждаемый неясной внутренней потребностью вроде бы, будет искать открытого простора, где, казалось бы, не обо что и глазу споткнуться, где даль степная зримо перекатывается с холма на холм, с кургана на курган, подернутая зыбким маревом в знойную пору или сверкающая под сланцем в зиму ослепительными ровными снегами и видна во все концы света на многие километры. А по весне куполится над беспредельным простором бездонное небо, неумолчным колокольчиком виснет в нем жавронок, вызванивая свой радостный благовест проснувшейся после зимней спячки земле, которая и для него, как и для степняка, милее и роднее любой другой стороны; по всему окоему лазоревому и вдаль и вширь перекатываются под ветерком ярко-зелеными волнами еще некошенные травы, по временам озаряясь то белым, то желтым, то красным, а то и синим, как само небо, от щедро рассыпанных по степи полевых цветов; где-то поблизости, схоронясь от недоброго глаза, настойчиво зовет тебя перепел, ровно путника, уставшего с дальней дороги, заодно радуясь твоему возвращению: «Пить пойдем! Пить пойдем!» Не иначе, как в соседнюю балочку или буерак с пробивающимся там наружу родником доброй воды...

Дух прямо захватывает! И сердце буквально заходится от вновь прихлынувшего и словно взрынувшего из твоего замаянного подспуда, а потому как бы и обновленного пронзительно-щемящего родства с этим окрестным миром степным.

Ну, здравствуй, степь! Да как же я мог жить без тебя?!

Благо на необозримых пространствах бывшего Дикого Поля, средь разбросанных по нему древних Могил-курганов и каменистых отрогов Донецкого кряжа остались с незапамятных времен заповедные степи: на северо-востоке нашего края — Стрельцовская, в центре — Провальская, а близ Азовского моря — Хомутовская. Да еще в том же первозданном виде, какими они были и десять, и более тысяч лет тому назад. И их точно такими видели наши далекие пращуры.

В глубокой, проникновенной тишине и покое, наедине с цветущей степью тебя по временам охватывает наваждение, будто это их прах или дух глядит на нас глазами цветов. Либо в том или ином глазастом цветке по каким-то немыслимым кодовым или генным законам природы запечатлился и сохранился на века их взгляд. Наподобие того, как в радужке человеческого глаза сберегается накануне увиденное и после того, как померкнет навеки. И всякий раз, возрождаясь, цветы словно бы воскрешают, и их взгляды и глядят на нас глазами далеких потомков.

Поддаваясь нечаянному наваждению, мысленно вопрошаешь себя: не с укором ли глядят предки из-за того, как мы по-варварски, вовсе не по-сыновнему обходимся с оставленной ими нам в наследие отеческой землей? Или с невыразимым сочувствием и скорбью при виде наших бед и того, что мы по-прежнему, как и они в свое время, не можем нынче наладить на ней мирную и достойную человека жизнь? А быть может, они глядят с чувством вины, покаяния, с мольбой о прощении за былое осквернение здешних пределов подступными междуусобицами, войнами, кровью и насильственной смертью? И, помаргивая всеми цветами радуги, подают нам из прошедших веков упреждающие сигналы — взывают не повторять их роковых ошибок.

А и то! Цветы ведь бывают не только веселыми, а и грустными, не только окрашенными в цвет любви, а и разлуки, и не одного безмятежно-радужного колера, а и траурного.

Но в совокупности своей, в единстве и ярких, и неброских оттенков, цветущая степь — это все же гимн вечно обновляющейся, вечно торжествующей жизни на земле!

Степи Дикого Поля вдохновляли не одних своих степняков на труд и на ратный подвиг, они озаряли высоким вдохновением и великих художников прошлого, как вдохновляют и поныне уже наших современников.

Гениальный сын украинского народа Николай Васильевич Гоголь, прежде времени изведший себя в могилу мучительными поисками правдивого, верного и образного слова, писал:

«Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше, вся поверхность земли представлялась зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов... Черт вас возьми, степи, как вы хороши!»

И не было никакой гиперболы, никакого художественного преувеличения в описании гением тогдашних дикий растений и лошадей, поскольку по тем временам целинные просторы причерноморского и приазовского юга Украины действительно были покрыты буйной травой чуть ли не в рост человека, и в необжитых степях водились дикие низкорослые кони, прозванные кочевниками поначалу на свой татарский манер турпанами, а впоследствии ославяненными в тарпанов.

Пепельно-серые, с черной гривой и черным хвостом, с черной полосой по хребту и черными до колен тонкими ногами, они были быстры, ловки, свободолюбивы. И вольно разгуливали по огромной степной территории от низовьев Днестра до Северного Кавказа, а то и до самого Урала. И только волки и человек наводили на них страх и ужас. Даже малоприметная мышиная масть не спасала.

Да и немудрено — истребили их повсеместно.

До нас дошли лишь предания о том, как пытались их приручить, беря в домашний табун какую-нибудь кобылку из них. Однако она, ожеребившись и в первый раз, и во второй, и в третий, в конце концов уходила в степь и уводила с собой жеребенка. И ее продолжали бездумно преследовать, упустив из виду, что степной простор, с его ветрами и высоким небом, с его вольницей — это вотчина тарпанов, отродясь привыкших жить необузданными.

Последних тарпанов якобы видели в начале уходящего века где-то близ Аскании-Новой, на Таврической целине... Вроде бы здесь, в этом единственном в Европе (да, пожалуй, и во всем мире) нераспаханном участке сухой типчаково-ковыльной степи нашли тарпаны свой последний приют на бывшем Диком Поле.

После Гоголя, чуть ли не полвека спустя, Антон Павлович Чехов посвящает нашим степям самое проникновенное, самое поэтическое произведение — повесть «Степь». В одном из писем своим коллегам, делясь творческими планами, сообщая о новой начатой им работе, писатель с присущей ему иронией называет ее «степной энциклопедией»: «И энциклопедия, авось, сгодится. Быть может, она раскроет глаза моим сверстникам и покажет им, какое богатство, какие залежи красоты остаются еще нетронутыми и как еще не тесно русскому художнику. Если моя повестушка напомнит моим коллегам о степи, которую забыли, если хоть один из слегка и сухо намеченных мною мотивов даст какому-нибудь поэтику случай призадуматься, то и на этом спасибо». И далее: «"Степь" — тема отчасти исключительная и специальная: если описывать ее не между прочим, а ради нее самой, то она прискучивает своею однотонностью и пейзанством».

Но где там сухо, где там скучно и однотонно! Уроженец близкого нам Таганрога, а еще и украинец по деду, в чем он сам признавался в письме к Горькому («Я хохол и страшно ленив потому»), Чехов исколесил донецкие степи вдоль и поперек и, будучи молодым, впитал их первозданный лик и дух настолько, что повествование вышло до того живописным, что от него оторваться невозможно, более того — ощущаешь себя участником неповторимого, захватывающего тебя всего в радостный, ликующий полон, путешествия по нашей степи:

«Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенности, которые теснятся вправо от дороги до самого горизонта и исчезают в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается...

Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!»

Чехов сам оказался непревзойденным певцом степи. Но ему следуют и другие.

В начале XX века к степям бывшего Дикого Поля, к их прошлому обращает свой взор Алексей Николаевич Толстой:

«Плодородные степи Екатеринославщины, падающие к Черному и Азовскому морям, были новым краем. Это была та Дикая Степь, где в давние времена проносились на косматых лошадках, по плечи в траве, скифы, низенькие, жирные и длинноволосые; пробирались под надежной охраной греческие купцы — из Ольвии в Танаис; двигались со стадами рогатого скота готы, кочевавшие в огромных повозках между двумя морями; от северных границ Китая, подобно тучам саранчи, вторгались сюда многоязычные полчища гуннов, наводя столь великий ужас, что степи эти пустели на много столетий; раскидывали полосатые арамейские шатры хазары, идя от Дербента воевать днепровскую Русь; кочевали с бесчисленными табунами коней и верблюдов половцы в хорезмских шелковых халатах, доходя до степного вала Святослава; и позже топтали их легкоконные татарские орды, собираясь для набегов на Москву.

Людские волны прошли, оставив лишь курганы да кое-где на них каменных идолов с плоскими лицами и маленькими ручками, сложенными на животе. Екатеринославские степи стали заселяться хлеборобами — украинцами, русскими, казачьими выходцами с Дона и Кубани, немецкими колонистами. Новыми были в ней огромные села и бесчисленные хутора, без дедовских обычаев, без стародавних песен, без пышных садов и водных угодий. Здесь был край пшеницы...»

Обо всем этом думаю, все это вспоминаю, стоя на вершине кургана посреди Хомутовской заповедной степи, и сердце полнится гордостью оттого, что проникновенные слова великих мастеров относятся и к ней, а может, в первую очередь к ней, так как она и есть та историческая Первостепь, которая осталась от бывшего Дикого Поля и к которой были обращены их художнические взоры.

И чувства, и память обостряются оттого, что рядом со мной высится на кургане, а вернее, стоит, слегка наклонившись вперед, будто встречая пришельцев едва приметным поклоном, каменная баба. Хотя вид ее и неприветен: лицо насуплено, замшело до прозелени, как если бы она осердилась на кого-то — то ли на своих соплеменников, которые оставили ее вековать в этих некогда диких просторах, то ли на нас, пришельцев из нововременья, которые выставили ее напоказ приезжему люду. В руках она, правда, держит сосуд, в котором, как сказали мне сотрудники заповедника, некогда в дождливую пору даже собиралась вода, баба прижимает его скрещенными на животе ладонями, словно собирается угостить влагой любого скитальца, застигнутого жарой в степи. Сейчас самое начало июня, лето едва-едва зачалось, а зной уже с утра донимает. И я ловлю себя на мысли, что готов поверить во взаправдашность любой легенды, любого предания, любой россказни, объятый и как бы погруженный всеохватной тишиной первородной, первозданной степи в глубину минувших веков.

Для чего их ставили на курганах, этих каменных идолов? Были ли то прообразы тех, кто погребался в курганах? Или это обобщенный образ племени или божества, которому они поклонялись в дохристианскую эру и совершали подле него культовые обряды? Иные же склонны были считать их своеобычными древними верстовыми столбами, которыми метили кочевники путь своего продвижения в славянские вольные, необжитые о ту пору земли.

Современные киевские ученые, которые проводят в Хомутовском заповеднике многие месяцы, исследуя его растительный и животный мир, окрестили каменную бабу Прозерпиной, или Персофоной. И у римлян, и у древних греков это имя носила богиня, олицетворяющая силу земли.

Что ж, им виднее, ботаникам и зоологам, как сберечь эту заповедную землю, чтоб она не утратила своей изначальной, первородной силы. И подумалось, сколь применима и к земле-матушке упреждающая заповедь, с какой вступают молодые медики на порог медицины: «Прежде всего не вреди!»

Продолжение статьи

Самое красивое видео о Донбассе



Другие новости по теме:
Просмотров: 1218 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
Опрос сайта
Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

Панель управления
Регистрация | Напомнить?






  Логин:
Пароль:
Друзья сайта
Бесплатная библиотека
Дизайн Вашего сайта
Рейтинг@Mail.ru
D o n p a t r i o t . r u
 Издательство: Я патриот Донбасса.
 Верстка: Raven Black
 Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
 Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
 Соцсети: ВК, ОК, Facebook
 Периодичность: всегда с Вами
 Цена: информация беcценна
 Сайт работает до последнего посетителя.
Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
.