Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
Календарь
«    Май 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031 
Архив сайта
Май 2017 (2)
Апрель 2017 (3)
Март 2017 (16)
Февраль 2017 (1)
Январь 2017 (4)
Декабрь 2016 (3)

Дума о суходоле



Правобережье Волчьей горбится буграми, а меж ними — сухие балки, лощины и опять бугры, угодья, кое-где, правда, встречаются низы, но и те покрыты рапной изморозью — даже соль выступила от безводья. Хотя нет-нет да и пробиваются из-под глинистых обрывов все еще живые, едва теплящиеся родники с доброй водой. По левому же берегу — равнина и равнина, однако тоже суходольная, в зной вся потресканная, в зияющих расщелинах. И звонкая, как бубен.

Все здесь вроде бы уныло, неласково. Но это мое родное, отчее суходолье, и я все чаще и чаще возвращаюсь сюда из ближних и дальних дорог.

Вот эта самая земля, простирающаяся вдоль левобережья, от того места, где Мокрые Ялы впадают в Волчью, и до крутой ее излучины близ бывшей помещичьей Андреевки-Клевцовой, когда-то называлась Таврической целиной. Екатерина Вторая, переселив сначала сюда греков из Крыма, великодушно раздавала потом в здешних пределах делянки богатеям из той же Таврии. Оттого и целина — Таврическая. А заодно — и болгарам, итальянцам, немцам... И те земледельничали, выращивали перец, помидоры, лук, баклажаны, растили хлеба. А рабочую силу нанимали в слободе Ивановке, что по ту сторону Волчьей. Слобода была заселена в основном голотой из поруганной царицей Запорожской Сечи. Казакам, некогда оборонявшим этот край от татар и турок и клавшим за него живот, довелось впоследствии работать по найму на этой же, кровью ими политой земле!

Через Первый и Второй броды приходили сюда и их потомки, продавали свою силу, здесь они седели, старели, их спины гнул каторжный подневольный груд, все гнул и гнул — до тех пор, пока сами не становились землею. Как они тосковали по дому, по слободе! Словно попадали на чужбину. Они и песню об этом, будучи еще молодыми-здоровыми, сложили:

Ой, не видно Іванівки,
Тільки видно сіни.
Уже ж мої родителі
Вечеряти сіли.

Ой, не видно Іванівки,
Тільки видно хати.
Уже ж мої родителі
Полягали спати.

Ой, не видно Іванівки,
Тільки видно верби.
Туди ж мою головоньку
Щовечора верне.

Ой, не видно Іванівки,
Тільки видно грушу.
Туди ж мою щовечора
Пориває душу.

Нанимали на работы и здешние помещики Клевцов, Однокиз, Мумжа, Инджижик, как называли местные жители грека Инжечека. И боже упаси было хотя бы ступить на их земли без позволения, не то что тронуть стебелек какой — люто расправлялись!

Наживали на той панщине горбы и прадед мой, и дед, на этой же, чужой до поры земле сызмалу надрывался и мой отец.

И мне бы в самый раз проклинать это суходолье, а я возвращаюсь и возвращаюсь к нему, будто намагниченный, и каждый раз чувствую в сердце нарастающую с годами тоску по земле моего детства и неясную тревогу. Опасаюсь, что ли, что она не признает меня за кровного потомка, за сына своего?

А потом бедняки отобрали у богатеев земли, расселились на них и стали вдыхать новую жизнь в этот суходол. Неподалеку от Греческих хуторов возникли хутора Новохатский, Товстый, Грушевский, Запорожский. Ярмарочное село Андреевку-Клевцову переименовали поначалу в Андреевку, а позже — в Искру. А из выселков Петровских на месте помещичьей экономии, куда ходила работать по найму ивановская казачья голота, чуть ли не само по себе образовалось похожее на степной городок село Зеленый Гай.

И тут в трудные тридцатые годы уже совсем иные песни пели:

Ой, за гаєм, гаєм,
Гаєм зелененьким,
Там орали комунари
Трактором новеньким.

Орали, орали,
Стали засівати
Та з панами, куркулями
Стали воювати.

Куркуль землю криє,
Не хоче віддати
1 радвладу ззаду
Хоче підірвати.

Ой, куркуле, куркуле,
Ось на тобі дулю —
Поки вмреш,
Не згризеш
Молоду комуну!

Лихо, конечно! Но кто о ту пору из певших, опьяненных переустройством закоснелого миропорядка на свой, по первоначальному замыслу якобы справедливый манер и устремленных безоглядно в замаячившее, как смутный горизонт под едва забрезжившим восходом солнца, светлое будущее, — кто из них, большей частью полуграмотных, мог предугадать, что их напевные заверения, вырвавшиеся из ликующей души от заманчивой свободы, кажущегося равенства и братства, окажутся самоуверенными, если не наивными? Коммуны, в отличие от монастырей, где тоже исповедовалось равенство и братство и монахи тоже начисто отказывались от личной собственности, вскоре бесславно рухнули и распались... Быть может, у затворников вера в Царствие Небесное была куда посильнее, чем вера коммунаров в Светлое Будущее? Кто знает. Ведь во все века последним судией было само Время.

Для своих поездок в родительские места я, как правило, выбираю такое время, когда после страдных работ пустеют поля, за облетевшими посадками открывается во все стороны света ясный простор, на Зареченских озерах угомонится птичий грай перед отлетом диких уток и гусей в теплые края на долгую зиму — крик их вызывает чувство покинутости, сиротства, хотя ты и знаешь, и веришь, что они вернутся, — но все ли? Над еще не остывшей землей, посверкивая на солнце, летят в неведомую даль на своих тонких, зыбких паутинках перелетные паучки, кое-где уже срывается с насиженного места курай, скачет по обезлюдившим полям, перекатывается через горбы и балки, опять же навевая невольные мысли о сиротской доле, независимо от того, что все эти перелеты, все эти кочевья, казалось бы, бесприютные устремления — не что иное, как движение будущей жизни...

И тогда — в который раз! — я вновь и вновь ощущаю, как дорого для меня, и понимаю, как прекрасно оно, отчее суходол ье.

Мне теперь, при желании, дано взглянуть на него и с поднебесья. Самолет, обыкновенная двукрылка, набирает очередной груз «подкормки» и то и дело взлетает с колхозного или совхозного аэродромчика и парит, парит над гонами — по-хозяйски основательно, даже, кажется, неторопливо высевает соли, витамины — подкармливает отплодоносившую, усталую землю. А под крылом знакомо высятся одинокие казачьи могилы средь ярких густых озимых всходов, румяно взблескивают под не по-осеннему теплым солнышком почти голые ветки в садах, блестят асфальтовые дороги, что, как ремни, натянулись от села к селу, от хутора к хутору, а по их обочинам, точно ковыль, белеет выгоревшая на солнце седая полынь вперемешку с овсюгом.

Изредка по зеленям желтыми языками вытягиваются давние, невесть откуда взявшиеся пески. Помнится, была здесь до войны известная на всю округу бахча и вырастали на ней арбузы-кавуны не хуже херсонских, с тыкву добрую, но сколько той бахчи было, да и родило не всякий год, так что радость была изменчива — от случая к случаю.

И тут я увидел, что на тех песках, которые поближе к Волчьей, свежо зеленеет сосновая роща. Совсем молодая. Но она вписалась в неброский пейзаж! И как, по всему видно, привольно сосенкам, домоседно, что я даже невольно подивился, отчего бы им тут самим было не взойти, природа ведь словно по заказу позыбила песками открытую и ветрам и солнцу приречную долину.

Донбасс совсем не богат естественными лесами. И я порадовался этой рукотворной рощице куда больше, чем когда-то, в малолетстве, радовался здоровенным полосатым арбузам, выращенным на тех песках.

И не мог избавится от впечатления, будто сосняк появился вмиг, в один день.

И тот суходол, и не тот... Совсем не тот!

На этот раз я добрался сюда не с севера, как обычно, — по железной дороге до станции Межевая, а потом автобусом на слободу Ивановку и затем уж — по Первому или Второму броду через Волчью, на ее левый берег, а с юга, где пролегает асфальтированная трасса Донецк-Запорожье.

Эта трасса, грохоча мостами над балками и степными речками, враз лишила прежней сути понятия «глубинка».

Все до единого хутора, все, какие ни на есть, села попривязывались к ней своими дорогами и зажили той же бойкой жизнью, что и город.

В том-то и отличие нашего, донецкого села. Оно тоже стало как бы индустриальным.

И его надо принимать как есть, и любить таким, будь ты и приверженец нетронутых поселков, большаков — курных, битых, торных шляхов, по которым иной раз ни с того ни с сего затоскует сердце.

Но ты должен видеть дальше собственного сердца. И тогда и оно найдет утеху. В том же причудливом сочетании старины и нови. Как же радуют глаз раскидистые гнезда по-прежнему верных человеку аистов! Хотя гнезда эти уже не на соломенных или камышовых крышах, а на специально приколоченных поверх черепицы, жести и шифера поперечных деревянных прутьях, неподалеку от телевизионных и радиоантенн.

Чем же они взяли, земляки мои? Ведь суходол-то, суходол... С него, как говорится, и взятки гладки. Но, поверьте, от яблок здесь, когда они в ночной тиши срываются с веток, гулом полнится земля. А аромат, а вкус! Может, оттого такие, что выращивать их на суходоле и впрямь нелегко.

Главный агроном совхоза, уроженец этих мест, так и сказал:

- Лучше наших яблок не бывает. Хоть всю землю обойди — не сыщешь. На суходоле потому!

Я ему поверил. Но и проверил. Точно! И детям своим по возвращении дал попробовать земляцких гостинцев. И они в один голос:

- Как ананасы!

На что мой отец, отроду недоверчивый, немало повидавший и познавший в этом мире, и которому хорошо были известны те земли — куда уж лучше! — и тот, надкусив яблоко, блаженно зажмурился, понюхал, еще раз откусил и с подозрительностью, чуть отстранив, повращал перед удивленно расширенными глазами янтарно-розовые яблочные бока, с непонятным сожалением вздохнул:

- Надо же... Яке чудо сотворылы люды! — И, немного поразмыслив, добавил: — А у нас в слободе не завэдэно было сажать сады. Чи дурни булы?

Ну, ему, выбившемуся из подпасков хозяйского помещичьего выпаса на Заречье в сельские учителя и посадившему не один сад на пришкольных участках в Донбассе, сетовать было излишне. Да и в самой Ивановке, откуда он был родом, со временем зашумели, заплодоносили приусадебные сады, и сейчас там сплошная крона над слободой из вишен и черешен, абрикосов, слив, яблонь и груш.

А поди ж ты, пожалел отец, что не он собственноручно вырастил такие дивные яблоки. С ревностью пожалел.

И когда я сказал, что в совхозе тамошнем нынче все делается по наипервейшей науке, отец быстро согласился:

- А, тогда понятно.

Сады они перевели на промышленную основу — меня еще поразило такое вроде бы не сочетаемое сочетание: «промышленные сады». И пошли на предельное обрезание кроны. Не сук ли рубят? Тот, на котором сидят. Яблоко-то, известно, на ветках и рождается, и висит, зреет. А тут — обрезать их, да еще так сильно...

Но смысл прост: фундамент должен быть прочнее здания, корневая система — мощнее надземной части дерева. Иначе может получится, как у неразумного семьянина: завел кучу детей, а силы и возможности, чтобы довести их до ума-разума, не рассчитал.

Дереву присуще воспроизводить себе подобных. Остальные его усилия идут на рост, плодоношение. И бывает так, что само дерево гибнет, а потомство свое спасает, отдает ему последние силы.

И главная благодарность человека за такое самопожертвование — его труд: надо помочь дереву восполнить силы. А как? Помощь может оказаться и вредной. У природы живой организм, с ним требуется обходительным быть, чутким, внимательным и знающим.

С удобрением полей мы уже переусердствовали: лесные полезащитные полосы забиты павшими воробьями, сороками, галками... Не могу представить, что когда-нибудь землероб не услышит над собой извечный голос веселящего душу жаворонка. Не увидит и не услышит. А без птиц — небо мертво! Как вселенский, обманчиво чистый бездонный саркофаг!

По пути от трассы до центра Зеленого Гая я видел эти сады. В них тишина. Черный пар в междурядьях. Лежат вывернутые с корнями старые разносортные яблони, а меж ними уже поднялись трехлетки и пятилетки: люди ждали, пока молодая поросль заплодоносит, и лишь после этого принялись выкорчевывать прежний сад. А кора на них под осенним, все еще ласковым солнцем выглядела младенчески нежной, румяной, соковитой. И стройными-престройными рядами выровнялись. Так что их можно будет и обрезать механически, а то и убирать урожай с помощью все тех же механизмов. Вот они и есть, те самые заветные, интенсивные, промышленные сады!

В садоводстве не бывает передышки даже зимой. Снегами да морозами, допустим, и не пахнет, а уже пора думать об утеплении, обвязке яблонь. И обрезка подоспела. Да и собранный урожай, тот что остался в хранилищах, надо неотложно сортировать и отправлять потребителям, то есть нам. И чтоб все было непременно первосортное.

Вот написал «первосортное», и мысль споткнулась. Как мы порой бываем чересчур привередливы — и то не так, и это. Платим-то, мол, кровные, честно заработанные денежки. И будь добр, подавай нам положенное, лучшее из лучшего, из самого отборного — самое-самое что ни на есть отборное... И так без конца! Да еще и подешевле, чуть ли не задаром.

Знать бы, помнить, с какими трудами все добывается на земле сельскими жителями, подверженными постоянным стихийным бедствиям, хоть малым, хоть большим, возможно, и поскромнее были бы в своих притязаниях, посовестливее. А впрочем, и в этой, в общем-то не так уж и опасной, привередливости нашей можно при желании разглядеть, как день ото дня прозреваем мы...

Главное же, чего нужно, по-моему, побаиваться, так это того, чтобы, случаем, не разучиться удивляться сущему миру. Удивляться и тому прекрасному, что сами же творим на земле.

Коренные жители Зеленого Гая — мои земляки. Но и здесь, и здесь, в таком далеком от промышленных центров, от новых донбасских городков, где население столь подвижно, переменчиво от добровольной миграции, — и в этом уголке донецкой земли привычно содружествуют в труде, добрососедствуют и украинцы, и русские, и белорусы, армяне, греки, молдаване, татары... Это содружество различных наций стало настолько само собой разумеющимся, что воспринимается как нечто обычное, едва ли не явившееся ниоткуда, а то и Богом данное. А ведь за него было пролито столько крови, отдано столько жизней! И поэтому беречь его следует всем гуртом и каждому в отдельности. Тем, для кого украинская здешняя земля и была родной матерью, и тем, для кого она стала второй родиной. Делить нам нечего, ибо все мы — дети вечной, единой природы и гости в этом вечном подлунном мире.

Не узнать родного суходола!

Я вслушивался в знакомые по слободе Ивановке и другим окрестным селам имена и фамилии земляков моих отца-матери, и в сердце возрастала сыновняя гордость за дела и помыслы потомков тех бедолаг, которые когда-то ходили сюда работать по найму, отдавали последние силы и никак не могли выбиться из нужды.

Как обидно, что человеку не дано хотя бы на миг взглянуть из прошлого на родную землю, окинуть ее беглым взглядом и поразиться делам своих детей, своих внуков, своих правнуков.

"Думы о Донбассе"
Иван Костыря, 1977

Самое красивое видео о Донбассе



Другие новости по теме:
Просмотров: 805 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
Опрос сайта
Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

Панель управления
Регистрация | Напомнить?






  Логин:
Пароль:
Друзья сайта
Бесплатная библиотека
Дизайн Вашего сайта
Рейтинг@Mail.ru
D o n p a t r i o t . r u
 Издательство: Я патриот Донбасса.
 Верстка: Raven Black
 Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
 Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
 Соцсети: ВК, ОК, Facebook
 Периодичность: всегда с Вами
 Цена: информация беcценна
 Сайт работает до последнего посетителя.
Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
.