Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
    Календарь
    «    Сентябрь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 
    Архив сайта
    Август 2017 (4)
    Июль 2017 (2)
    Июнь 2017 (6)
    Май 2017 (4)
    Апрель 2017 (3)
    Март 2017 (16)

    Дума о доброй воде



    Перелетные птицы уже оттрубили гомонливое лето, и над притихшей землей свободно высилось и светилось неброской голубизной просторное небо. Сады в Межевой, полыхавшие желтым, багряным, оранжевым, наполовину облетели, через них засквозили ясные дали. На ветках кое-где еще держались поздние яблоки, перезрелая темно-синяя слива венгерка, подернутая сизиной. Да гулко в устоявшемся безветрии щелкались об асфальтовые тротуарчики крупные грецкие орехи, что росли по-над оградами.

    Миротворная осенняя теплынь окутывала меня благостным, целебным покоем.

    Стоял я возле надгробных памятников — розовато-белых, из выцветшей мраморной крошки, у отца его венчала звезда пятиконечная, а у матери — крест, глядел на фотографии, где они были засняты молодыми, уверенными, бодрыми, и в который раз сомневался, что их нет на этом свете. Ведь я столько обращался к ним в мыслях, разговаривал, как с живыми, спрашивал совета. Что-то нерасторжимое и неуловимое оставалось между нами и сейчас, хотя мы и находились в разных мирах. И все винился в душе, что так непростительно долго, пусть и не по своей воле, не навещал их.

    А потом дальний родственник повез меня в хутор, где я родился. На дорогу он запасся флягой воды. Я еще подивился:

    — Зачем? Там же в каждой балке родники с доброй водой! Пей — не напьешься...

    Родственник только зыркнул на меня исподлобья. Вообще он был немногословен, и как нельзя кстати, ибо я хотел побыть наедине со своим детством.

    Поехали мы проселками, через многоверстую Ивановскую степь, простирающуюся от Донецкой железной дороги до реки Волчьей.

    Наша легковушка то ныряла в балки, поросшие конским бурым щавелем и белесым татарником, с едва теплящимися по дну ручейками, ископыченными у редких водопойных плесиков, то взбегала по укатанному, блестящему грейдеру на бугры, с которых открывалась ширь окрестных полей, захвативших почитай всю целину в низинах, хранившуюся прежде для выпасов. Всюду царила дремотная тишь. Чернели свежие пары, а над ними зыбились, поигрывая серебром, летящие паутинки, ярко зеленели едва выткнувшиеся озимые, обрамленные пестрыми лесозащитными полосами, поодаль маячили и источали желтоватый свет одинокие соломенные скирды. И сердце обрывалось, будто в воздушную яму.

    До чего же щемяща память детства!

    Вот в эту балку раздольную, по которой давным-давно текла речка Каменка, водили мы в ночное лошадей. Озоруя, обгоняли друг друга, припускали их галопом. А кони были неоседланные, и мы так разбивали седалища, что ходили потом раскорякой, пытаясь сохранить на лице бравый вид.

    Дальше тянулась балка помельче — ее отрог. В ней муравьями копошились родники с доброй водой. Осенью, такой же теплой и сухой, как нынче, мы, досыта наевшись в-посадках боярышника и маслин, от которых еле ворочался язык, скованный терпкостью, стремглав бежали к тем родникам, плюхались рядом на живот и, обжигая холодом нутро, пили мягкую, почти сладкую воду. Прямо из лунок. Или копытных следов. Напоследок набирали в горсти и, фыркая, брызгались, окунали замурзанные, разгоряченные, счастливые лица. Благодать. И окружающий мир опять полнился манящей тайной, а мы — неотвязной жаждой познать ее.

    А на том вон рыжем косогоре отыскивали в полузасыпанных окопах военные трофеи после того, как советские солдаты освободили наш хутор от немецких оккупантов. Немного севернее, в открытом поле, долгие дни стоял подбитый фашистский танк, и мы его помаленьку растаскивали для мальчишеских нужд — кому гайку для грузила на удочку, кому медную гибкую проволоку для самодельных цепочек-украшений... Позже, спустя год, и два, и три года, по тем же косогорам и полям собирали колоски, чтоб не умереть с голоду, и нас гоняли верховые объездчики — зерно надлежало сдавать государству...

    Врезалось в память, как деду Кондрату грозил уполномоченный из района наганом. Тяжело поводя стволом перед его лицом, грохая рукояткой по столу, он требовал сдачи сухих вишен и призывал к ответу за самоуправство. Накануне дед, горюя, сокрушаясь, выкорчевал с моей посильной помощью весь вишневый сад. Надеялся хоть в малом избавиться от повальной налоговой напасти. А получилось еще хуже...

    Да что ж не вспоминается радостное? Было же ведь, было!

    И первые застенчивые свидания лунными вечерами. Уединяясь, мы просиживали на бревенчатых, вытертых до лоска лавках иной раз и за полночь, изредка лишь роняя несмелые, неловкие слова и сдержанно посмеиваясь, точно боялись нарушить всеохватную, целомудренную тишину, вставшую во все звездное, осиянное полнолунием небо над маленьким, затерянным в степи хуторком. Поблескивали средь темных листьев сочные, налитые жгуче-красным соком вишни, никли золотистые шапки подсолнухов, поигрывали росными боками огромные желтолобые тыквы на огородах. Взблескивали потаенно и наши глаза, пересыхали губы...

    А деревенские потехи! Вырезали в вычищенной через узкое отверстие тыкве глазные проемы, рот, натыкали в него из палочек редких зубов — этакую страхолюдную рожу мастерили, внутри укрепляли зажженную свечу и носились с ощеренным, огнедышащим драконом по хуторским улочкам и переулкам в густых сумерках, пугали девчонок, а они, к нашему удовольствию неописуемому, верещали так, что уши закладывало.

    По тем суровым временам, в лихолетье, мы взрослели раньше обычного. И все-таки детство в нас не смогли убить ни война, ни бедность, ни голод...

    В хуторе Федоровке, где я родился, никак не мог найти на опрятном, каком-то сиротливом из-за своей малости и простоты кладбище могилу моей бабушки.

    Безымянная, она отличалась самым высоким крестом, благодаря чему старожилы и помогли ее отыскать. Правда, не сразу. Поначалу ошиблись — крест-то, как выяснили они меж собой, не деревянный у нее, а железный, в точности такой же высоты, еще отец мой ставил. И я положил было на чужую могилу донецкие бессмертники — эти полевые цветы, если не изменяет память, бабушка Лукия любила больше всего.

    Постоял затем у порога хаты, которую мы сами выстроили из самана и в которую переселились от деда, приютившего нас с матерью во время фашистской оккупации. Хата уже была перекрыта шифером вместо камыша, вокруг нее росли новые деревья. Из прежних уцелело одно — осокорь. С обломленной верхушкой, он, словно страж, возвышался над калиткой.

    Я пристально глядел на избитый порог. Неужто это тот самый, о который и я спотыкался в малолетстве? И который когда-то, покидая отчий кров, перешагнул в последний раз. Думал, небось, воротиться, а вышло — навсегда...

    Глаза мои затуманились, а сердце будто иглой кто торкнул.

    Что же здесь, за этим порогом, осталось, без чего я тоскую вдалеке и чего мне всю жизнь не хватает, как воздуха? И почему все мои сверстники так рвались из хутора? Что нас влекло? Или гнало?

    Детям нашим еще известно, что мы родом из селыцины, а внукам уж, боюсь, и представить это будет трудно...

    Так я и ходил по родному хутору — с защемившим сердцем.

    Парк близ братской могилы, который, помнится, еще мы, школяры, сажали, почти весь выродился, поодиночке торчали, ровно после пожара, голые стволы раин.

    И одноэтажная краснокирпичная школа-четырехлетка, расположившаяся через дорогу напротив (ее и я заканчивал), стояла посреди заглохшего, поросшего бурьяном подворья. Окна были крест-накрест заколочены почерневшими досками. Земляки посетовали: детей не набирается для всех четырех классов — молодняк, как на погибель, рвался сплошняком в город, поближе к цивилизации, и горстку ребятишек ежедневно возят учиться в другое село за несколько километров.

    Не было в хуторе ни ветряка, ни дедовой хаты. Его двор и огород, покато сбегающий в мелкую Кобчикову балку, пустовали. Над глинистым холмом, оставшимся от хаты, росла груша бергамот. Неужели та самая? Я дотянулся через ветхую изгородь, сорвал спрятанную под листьями небольшую твердую грушу лимонного цвета, осторожно надкусил. И зажмурился. По виду вроде бы и не она, а и запах, и вкус те же, памятные с детства! Похоже, с тех пор я ничего вкуснее не пробовал, куда бы ни забрасывала судьба. И никогда мне не было отраднее и горше, чем теперь...

    У хозяйских ворот вдоль улицы рядком стояли по два-три порожних ведра — люди, оказывается, ждали привоза питьевой воды из районного центра.

    Я так поразился этому, что сперва и слова не мог вымолвить.

    На моей памяти добрую воду в хуторе брали на его восточном крае, из глубокого, выложенного диким камнем колодца, ревностно хранимого и оберегаемого всеми хуторянами, как если бы он был святой. В остальных же — вода была горькой, соленой и жесткой, непригодной ни для питья, ни для варева. Что же с ним случилось, с заветным колодцем?

    — А пропал... Нитраты задушили, — сказал бывший мой сосед.

    И сказал как о чем-то обыденном, с чем сельчане, должно быть, стерпелись и не считали большой бедой.

    В далеком-далеком детстве мы с соседом бегали туда по воду. Силенок было маловато, и мы набирали ведра неполные. Прикрывали, как водилось, лопухами, чтоб не расплескивать по дороге. Узкие коромысла больно въедались в худые, костистые плечи, натирали волдыри и свозили кожу. Зато когда притащишь, удовлетворение собой не покидало тебя весь день. Еще бы — взрослую работу одолел!

    А какую радость доставляло носить воду во время жатвы! Привозили ее конягой, в округлом кленовом бочонке, местами рассохшемся, с наспех законопаченными зеленой травой щелями и тугим чепом на торце. А набирали все из того же хуторского колодца. Раскаленное солнце над головой, земля пышет зноем, тонко посвистывают ременные кнуты и раздается утробное гиканье, понукающее лошадей, впряженных в косилки и грабли, пот заливает глаза, а ты, водонос, бежишь босиком по колкой стерне с ведром и железной кружкой вдогонку, норовя на ходу попоить жнецов. И они, хватая пересохшими, потресканными губами край кружки, цокая зубами, жадно пьют, кадыки перекатываются по жилистым, запыленным шеям, а глаза обращены в небо. Наконец шумно выдыхают:

    - Хух! Ох и добра ж...

    Еще и прискажут, торопливо трогая лошадей с места:

    - Спасибо! Расти большой да ума набирайся!

    И ты чувствуешь, как твои щеки неудержимо расползаются в стороны от несдерживаемой улыбки. Нет, ты не случайный на этой земле, не бог знает кто, а нужный всем этим взрослым людям, захваченным хлопотной, веселой страдой, и мало чем отличаешься от великовозрастных парней и мужиков, ты тоже сельский труженик!

    На хуторе издавна принято было, угощая водой прохожих, даже чужих, проговаривать:

    - На здоровье!

    И говорилось это душевно, с ласковым подбадривающим взглядом. Знали хуторяне цену глотку, утоляющему жажду!

    «А как же с доброй водой по соседним балкам? — испугался я. — В тамошних криницах, копанках, родниках... Не отравлена ли и там?»

    В хуторе как раз готовились к свадьбе. И это утешало: значит, земляки продолжали корениться на этой хлебной, многострадальной, дорогой моему сердцу земле, укрепляли родословное древо...

    Звали и нас, но нам надо было засветло добраться до Ивановки, а там через брод — в заречанский Зеленый Гай.

    На прощанье нас одарили полосатыми арбузами, духовитыми дынями и яблоками. А попить на дорогу я постеснялся. А может, и душа запротестовала?

    Дальний родственник успокоил:

    — У нас вон фляга непочатая! Хватит на всю оставшуюся жизнь...

    Я вымученно усмехнулся.

    Уже стоя на Ивановской горе и окидывая узнающим, восторженным взглядом Волчью, реку моих пращуров, беленькие хаты по ее правому берегу, Первый и Второй броды, заречное приволье с ярко-зелеными озерами и светлыми, отливающими слабой синью капустными грядками меж ними, радуясь юному хвойному лесу, высаженному, к сожалению, не при мне и уже изрядно поднявшемуся на глинистых, песчаных и каменистых склонах у самых ног, я вновь, как и на хуторе, ощутил тревожное, бередящее душу, чуть было не утраченное с детством родство отеческой земли. Даже дыхание перехватило.

    Внизу, у подножия горы, по крохотным погостам, что разбросаны вдоль слободы, покоились кровные предки нашего рода — выходцы из Запорожской Сечи. Лежали там и родные, и двоюродные братья моего отца. И мои. Нас разделяло лишь случайное временное пространство...

    Снова и снова я возвращался потревоженной памятью к доброй воде моего детства.

    Не исчезнет ли она с родной земли совсем? Останется ли спасительный глоток для потомков?

    Я не знал, кому и как молиться за них.

    "Думы о Донбассе"
    Иван Костыря, 1990

    Самое красивое видео о Донбассе



    Другие новости по теме:
    Просмотров: 1772 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
    Опрос сайта
    Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

    Панель управления
    Регистрация | Напомнить?






      Логин:
    Пароль:
    Друзья сайта
    Бесплатная библиотека
    Дизайн Вашего сайта
    Рейтинг@Mail.ru
    D o n p a t r i o t . r u
     Издательство: Я патриот Донбасса.
     Верстка: Raven Black
     Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
     Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
     Соцсети: ВК, ОК, Facebook
     Периодичность: всегда с Вами
     Цена: информация беcценна
     Сайт работает до последнего посетителя.
    Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
    Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
    .