Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
    Календарь
    «    Сентябрь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 
    Архив сайта
    Август 2017 (4)
    Июль 2017 (2)
    Июнь 2017 (6)
    Май 2017 (4)
    Апрель 2017 (3)
    Март 2017 (16)

    Дума о соли. Часть 1



    «Не сыпь мне соль на раны!.. Не сыпь мне соль на раны!!. Не сыпь мне соль на раны!!!» — надрывался осипшим до хрипоты голосом в радиопередаче эстрадный артист, не по-мужски жалостно, почти навзрыд страдая вместе с лирическим героем популярной одно время песенки-однодневки о якобы неразделенной любви.

    Едва он после длительного забвения вновь запел ее, с уже давно знакомыми мне, хотя порядком было поднадоевшими и со временем призабытыми словами-причитаниями, на сей раз я вдруг почему-то буквально опрокинулся живучей, внезапно обострившейся памятью в далекое детство военного и послевоенного лихолетья, когда щепотка, да куда там шепотка — крупицы соли были для нас равны крохам самого хлеба!

    По тем голодным временам ржаной ломоть, слегка присоленной крупной, плохо очищенной солью, являлся в наших глазах лучшим лакомством. Навроде той ржаной лепешки, специально испеченной и чуть-чуть притрушенной по горячему верху сольной, называемой в России на особицу — соленухой. А коль ради сытности еще и подсолнечного масла свежесбитого, невероятно душистого — пахучей олии, как принято в женском роде, более ласкового называть его у нас в Украине, хотя бы чуток плеснут взрослые в блюдце, чтобы макать тот ломоть, — слаще и вожделеннее еды, казалось, мы не ведали отроду.

    Что и говорить, то были совсем не те раны и совсем не те страдания, о коих вещал певец! А тем паче ежели учесть, что выпали-то они на ребячьи души, беззащитно ранимые из-за малого возраста всего моего поколения детей войны.

    Впрочем, так уж повелось испокон веку промежду людей, что каждому болит больше свое и по-своему... Это только во время войн да стихийных бедствий, пожалуй, и единит нас меж собой как бы общая беда, общая утрата, общая боль. А так — все порознь.

    Так что, собственно, и удивляться или сетовать вроде бы нечего. И спасибо певческому страдателю, что хоть этаким манером всколыхнул, растревожил память.

    Припомнились заодно и отец-мать, и дед с бабушкой, которые столько всякого-разного — и любопытного, и забавного, и горького, и смешного, и мудрого! — хранили в себе и в своих пересказах, притчах, пословицах и присловьях об обыкновенной, на первый взгляд, кухонной, или столовой соли. Не раз они вспоминали и прадедов, и прабабок, которые передавали из поколения в поколение, будто по неким живительным сосудам родового древа, были и небыли, обычаи и обряды, даже суеверные приметы, связанные с этой белой землей.

    Ну, то, что хлебом-солью принято было встречать желанного гостя, выказывая сим хлебосольством приязнь к нему, доброе расположение, причем непременно в надежде на такую же взаимность, это-то и до нынешнего времени сохранилось повсеместно — и поныне всюду следуют этому давным-давно заведенному, еще древними славянами, обычаю. Что дома у нас, что за рубежом. Преимущественно, правда, в христианском мире. И словно бы ставшая расхожей фраза: «Хлеб да соль!» по-прежнему в сути подлинной звучит как извечно приветное: «Милости просим, жалуйте в наш дом». А попросту: «Наш хлеб и наша соль — они отныне и ваши, будьте как дома».

    Наши предки считали, что без соли, а равно и без хлеба — худая беседа. Или и того откровеннее: соли нету, так и слова нету, а как хлеб дошел, тут и переговор пошел. И любая шутка считалась у них уместной и хорошей именно за хлебом-солью.

    Чем не пожизненная наука для современных многосложных переговорных процессов между всевозможными миротворцами, выступающими от имени своих народов и государств?

    Оттого и встречают-привечают высоких гостей почитай во всех уголках земного шара традиционными хлебом и солью. А те степенно, преисполненные чувства собственного достоинства и важности свершаемого обряда, отламывают кончиками трех пальцев — пучкой — символический ломтик от пышного каравая, тычут его в солонку, которая наподобие маленькой царственной короны венчает макушку каравая, и обязательно жуют его, как если бы причащаются, приобщаясь к новому краю, к людям, живущем в нем, и тем самым упреждают возможные недоразумения, ссоры-раздоры. Одним словом, выказывают явную на сей раз дружественность.

    Сколько раз ни наблюдаю по телевизору подобную официальную процедуру, сколько раз ни слежу за этой гостевой обрядностью, столько раз и диву даюсь: неужто по неведению или забывчивости так делают?

    Ведь раньше-то в соленицу хлеба не макали! Даже дома, за сугубо семейным столом. Чтоб крошки не оставались и не засоряли соль. Столь велико почтение было к ней! Ибо доставалась она людям, как известно из истории человечества, вовсе несладко.

    Иной раз и нешуточный страх берет: может, высокопоставленные гости не просто подзабыли то, чему их научали от роду-племени, а мало-помалу утратили в донельзя оцивилизованной суете изначальное святое отношение к соли, какое свойственно было их предкам? И проделывают все без той же уважительности и священного трепета, какие охватывали пращуров, а стало быть — машинально. Тогда у них и хлеб — тоже ведь святость! — за солью не ходит, как говаривали в старину. И проку от таких правителей мало. Но они в своих особах сосредоточили веру и надежду многих людей, целых народов, избравших их себе в поводыри. Вот чего страшно-то! За соотечественников, за родных и близких, за детей и внуков... И за себя, конечно.

    Да, мы, дети войны, чье взросление проходило прежде времени, куда быстрее, нежели последующих поколений, — потому как происходило оно под свист пуль и вой снарядов, под взрывы бомб смертельных, под плач матерей над похоронками и отчаянные, безутешные слезы старших сестер, угоняемых оккупантами на подневольные работы в далекую и ненавистную фашистскую Германию, при виде расстрелянных и повешенных сверстников своих за малейшее нарушение оккупационного режима, — мы, еще тогда, в детстве, ставшие маленькими старичками, считай, отжили свое. И тут в самый раз, памятуя прекрасный отечественный фильм о гражданской войне «Белое солнце пустыни», горько, подобно разочаровавшемуся в социальном перевороте герою, обронить: «Мне за Державу обидно...»

    Ведомо нам всем и то, что, к примеру, выражением в словосочетании «соль земли» определяется и поныне наиглавнейшее в чем-либо, сердцевину чего-нибудь, самую что ни на есть суть. И все так же остроту ума, остроумие, едкую насмешку мы оцениваем по их «солености». А сказать лесть — означает неизменное «сольстить». Любопытно, что товарища или соперника по любви донедавна тоже определяли по «соли» — солюбитель.

    Да и житейские трудности меряем той же, соленой, меркой: «Ох, и солоно пришлось мне! — вздыхаем порой. — Так солоно, что прямо в пот бросило...» То бишь трудно, тяжело, обидно, горько... И наоборот: отошел, словно несолоно хлебавши.

    В общежитейском обиходе и по сию пору часто можно услышать старинное, не утратившее своего первоначального смысла: «Он мне насолил». Или: «Насолил, еще и подсаливает иногда допреж». Либо хуже того: «Пересолил в деле». Не просто хватил лишку, а преступил запретную черту или нарушил дозволенную меру в каком-то общем деле, касающемся многих людей, их блага и судеб.

    Не приведи Господь, если это окажется общегосударственное дело, а «солитель» — то ли президент, то ли премьер правительства, то ли председатель парламента, от которых зависит соблюдение прав человека, законности сообщества, всей национальной конституции! В таком разе дела каждого из нас прямо-таки швах.

    В старую старину это было особое искусство — искусство солельщика!

    Во всех, примером, рыболовных казачьих или бурлацких безоружных ватагах специально держали икорных солелыдиков, так называемых рыбных солельных мастеров. Это уже были мастеровые люди, собственно говоря. Типа кузнецов, которые подковывали в походах коней, чтоб не сбили копыт и не захромели.

    Домашние же хозяйки обладали и обладают не меньшим прадавним уменьем при засолке на зиму овощей — капусты, огурцов, помидоров, перца — и грибов. И солонины из зарезанных бычков и заколотых кабанчиков глубокой осенью, по морозцу, где-то под Рождество, когда кончался рождественский пост. И время для засолки требовалось выбирать соответственное: в полнолуние, скажем, соления нельзя было солить, вообще впрок ничего не готовить. Вон какую, почти космическую зависимость усматривали земляне в таком, казалось бы, нехитром деле, как соленье!

    Потому-то, думается, и опаска относительно того, что не пересолили бы в своей неосмотрительной деятельности правители, не случайна. У них ведь как? Сыпанут со всего маху на сплошные раны в сегодняшнем безвременье — до неба взвоешь! Неровен час — и за топор или вилы кто-нибудь схватиться. А кому от этого несдобровать, известно. История надоумила: брат на брата в итоге шли, сами же кровью и умывались.

    Заполучив опыт предков, и доныне пользуемся родовыми навыками.

    Помнится, солонина висела подвешенная на чердаке до самой весны. И ее оттуда брали расчетливо, чтоб хватило до первых голубят на борщ. Последняя иной раз уже и душком отдавала, и ее подолгу варили, дабы истребить тот солоно-застарелый дух.

    А рассолы в бочке для засола наводились мамой с особливым тщанием. Необходимо было, чтоб опущенное в рассол сырое яйцо не тонуло насовсем, а показывалось на поверхности белым бочком размером с пятак. Ни больше, ни меньше! И по этому признаку на глаз определялась необходимая соленость.

    По окончании всей засолки мама с усталой и вместе с тем радостной усмешкой приговаривала: «Хух, отсолилась, слава тебе... Теперь как-нибудь да перезимуем. Картошка есть, соленья есть. Из зерна муки в ветряке намелем. Из семечек набьем олии. А там и солонинка подоспеет. Ну, а весной куры начнут нестись... И голубята пойдут... Э-э, не пропадем в долгую зиму!»

    Это — при мире, при каком-никаком достатке, разумеется.

    И вправду: у сельских жителей еда была немудрящая, натуральная, как теперь говорят, — картошка, соленья, постное масло, яйца, сало... Чего еще выдумывать? Лишь бы оно все было! Чтобы не довелось голодать, как в двадцатые, тридцатые, сороковые... Со счета собьешься!

    Те же, кто жил близ рыбного по тем давешним временам Азовского моря и у кого был под боком даровой прокорм, обустраивали специальные соляные ямы, с деревянными срубами из тщательно пригнанных друг к дружке бревен — для засаливания рыбы про запас, до следующей путины; сооружали и лари, где хранили вяленое солило.

    Из того прошлого дошло до нас и понятие — посолонцевать. Но звучит оно с прежним смыслом — как полакомиться. Да еще, быть может, блюдо солянка напоминает нам о тех временах, когда еще не умели хранить ни свежих овощей, ни свежемороженной рыбы, ни мяса, когда без солки никак нельзя было обойтись. Ну, и еще — соленокислый огурец и солоновяленая, или солонопровесная рыба. А был ведь и солоноквасный аржанчик, и солонопек-кулебка с соленой рыбой, и та же солонуха...

    Заполучили мы с тех давних пор и опасливое, почти суеверное отношение к нечаянно рассыпанной соли — к ссоре! А когда-то просыпанной ненароком солью посыпали голову виновника, чтобы этим вроде бы шутейным наказанием отвести беду — упредить нечаянно-негаданный раздор. Еще и предостерегали: подавая соль — смейся, не то поссоришься!

    Суеверное, считаем, предупреждение, а на поверку — множество стычек, и отнюдь не одного семейного характера, а и между племенами, народами и целыми государствами случалось из-за той соли. Она, как известно, одаривала людей и страны богатством и славой, из-за нее же возникали нешуточные столкновения, даже войны. Поскольку по временам ее приравнивали не только к хлебу, а и к золоту, за которым спокон веков тянулся неизбежно бесконечный кровавый след.

    Отсюда, надо полагать, и вытекало бережное отношение к соли, оно проступало во всей повседневности. С тех же, очевидно, умозрений считалось, что недосол на столе, а пересол на спине. И не по одной лишь причине испорченного вкуса, невозможности есть сготовленное, а и попрания исконной сельской бережливости. Добро — невзначай, по задумчивости. А если по расточительству, неоглядности? Или, не дай бог, по злому умыслу бухнул кто сверх всякой меры? И такое случалось. В особенности по отношению к куховарству нелюбимой невестки, на которую, допустим, из-за чего- то взъелись сестры ее мужа.

    Пользуемся и мы давнишней, прапрадедовской наукой. И при засолке, и при чисто человеческих отношениях меж собой. На любом уровне — хоть домашнем, хоть государственном! Обладающий умением не «пересаливать», или «перебарщивать», все делать в меру, деликатно, с соответствующей долей «солености» и в остротах, и в мыслях, и в поступках, повсеместно считается вежливым, тактичным, разумным. Все едино, что избранным свыше, отмеченным милостью Божией. Остается только уповать, чтоб все это было присуще и политикам, и депутатам, и дипломатам — всем- всем, от кого во многом зависит и наша жизнь.

    Нет, не напрасно для наших предков понятия хлеб и соль были нераздельны. И многозначащи. Без хлеба не сытно, а без соли не сладко — говаривали они. А то и проще: без соли и хлеб не естся. И были уверены, что хлеб-соль никогда не бранятся, а тем паче не враждуют.

    Отношения и к хлебу, и к соли у них тоже были неразделимы: один глаз — на полицу с хлебом, другой — в солоницу.

    Даже состояние своего хозяйства определяли в зависимости от наличия или отсутствия, или дороговизны соли: пошло было дело на хлеб, мало-помалу стали-де разживаться, да соль своротила, дорога уж больно оказалась в тот или иной год. Или супротивное: помяни соль, чтоб хлеба дали. Потому и подносили гостям хлеб и соль в нерасторжимом единстве, как символ мира и согласия.

    Слышал я в дедовском хуторе, затерянном в Межевских степях, немало и смешного о соли.

    Поговаривали хуторяне, что кто соль любит, тот склонен к пьянству. И смешливые отговорки выпивох: ешь солоно, пей горько, умрешь — не сгниешь. А бабки, поднося молодому отцу новорожденного ребенка ложку каши, крепко сдобренную солью и перцем, присказывали: «Солоно и горько рожать. Знай и ты, мил-человек, каково было молодой матери явить на свет Божий твоего сына (или дочь)».

    Дед, наблюдая, с каким ненасытным удовольствием мы уминаем посыпанные солью ломти хлеба и обмакнутые в постное масло, посмеивался: «И старая кобыла до соли лакомая».

    Видел я, конечно, как мама готовила крапивную, отварную соль для дойных коров. И то, как клала в стойло кусок каменной соли — «лизунец». Даже сам однажды попробовал из любопытства лизнуть — и вправду серый камень был солон!

    И посейчас ума не приложу, где же они раздобывали его в оторванном от цивилизации, таившемся в степной балке вдали от железной дороги дедовом хуторке.

    Тогда, понятно, я еще не знал, что соль бывает разная: самосадочная, то есть самородная, какая сама по себе оседает — нарождается в жаркую погоду (сухмень!) на дне соленых озер; поваренная, какую вываривают в чугунах, сковородах, чренах на неистовом — адском! — огне из рассолов, добытых из тех же соленых озер или из колодцев, в которых бьют солеродные родники; и, наконец, соль каменная, которая залегает пластами под землей и которую добывают либо ломкой, как встарь, либо шпурят, закладывают в проделанные отверстия взрывчатку и взрывают, а затем подбирают скребками автопогрузчиков или конвейеров, либо соледобывающим комбайном, если пласт не очень толстый и его можно выбрать подчистую.

    А дед нет-нет да и подкинет загадку:

    - Ну-те, грамотеи, отгадайте: в земле родился, в огне крестился, на воду попал — и весь пропал.

    И посмеивался в усы:

    - Слаба кишка? Тогда ось такое: в воде родится, а воды боится?

    Деревенские ребятишки, те хоть знали разные травы, называемые то бабьей солью, то заячьей солью, то просто солонкой, растущей по окрестным балкам на белесых, сизоватых солончаках и солонцах, с проступившей на поверхности земли солью; по балкам пробивались родники, вода скапливалась в бочажках или у специально насыпанных запрудин, и в ней подолгу мокли приваленные камнями снопы конопли — прядива, из которого, загодя выбеленного солоноватой водицей, мама потом зимними долгими тягучими вечерами пряла при свете коптилки на домашней прялке пряжу для домотканого полотна, чтоб пошить нам «сподное», то есть исподнее белье — на оккупированной немцами территории негде, да и не за что было купить нужной материи.

    Мне хоть и родившемуся здесь, но вернувшемуся с матерью в хутор, к деду, более-менее надолго лишь с началом войны, дабы перебыть лихолетье немецкой оккупации, все вокруг было внове, и я словно бы заново открывал родной мне сельский мир, прежде только отрывочно знакомый по коротким гостевым наездам во время летних каникул. Теперь же прямо дохнул на меня своими неповторными приметами, суевериями, серьезными и потешными пересказами деревенских бывальщин и небылей, обычаями, приговорками... О той же соли, в частности.

    На хуторе я впервые услышал и такое. Дед, перекрестившись после еды на святой угол, порожний донедавна, а при оккупации с водворенной им на прежнее место иконой, обмолвился как-то:

    - Без попа, як без соли.

    Самая ближняя церквушка, к приходу которой он принадлежал до революции по тогдашнему месту жительства, находилась за двенадцать или даже пятнадцать верст — в его родовой старинной слободе Ивановке на реке Вольчей, возникшей из запорожских поселений — давних дедовых предков-козарлюг. И туда он уже был не ходок. Да и моему отцу, «ражему» комсомольцу, одержимому на первых порах идеей всеобщего переустройства земного мира на иной лад, а после здорово разочаровавшемуся в своем молодом рвении и усердии, дед убоялся поднавредить, как я много позже понял, потому-то и от прихода отринулся, и иконку снял, припрятал подальше от недоброго глаза еще в начале сплошной коллективизации...

    Оккупантов дед тоже не жаловал, хотя они веры и не отнимали. Зато отнятая свобода, считал он, сродни запрету на вероисповедание. Нет-нет, да и ворчал:

    - Оцымы б руками задавыв падлючу нимчуру... Щэ й голову видкрутыв бы гэть!

    И с опаской зыркал на нас — опасался, чтоб ненароком не сболтнули про этот его потаенный гнев.

    Много лет спустя нечаянно-негаданно, по совершенно чистой случайности объявилась моя крестная мать, о существовании которой я раньше ни сном ни духом не знал. Очевидно, из-за той же утайки, что и с дедовой иконой.

    Она рассказала мне о голодоморе в тридцатые годы на дедовом хуторе. О том, как у людей силком забрали все зерновые запасы — вымели подчистую до зернышка на общее, коллективное хозяйство. И люди пухли от голода. Вот тогда соль была и во вред — съест человек, бывало, щепотку с голодухи, чтоб утолить сосущую под ложечкой боль, и обопьется от жажды, весь так и сочится нездоровой водой: «Мерли, як мухи!» Оказывается, и я, годовалый малец, был, что называется на волоске: «Як смерть!»

    Втайне от комсомолистого отца, который к тому времени «наче прозрив, будто снизошло на него с неба», и подался «на Донбасс» в надежде подзаработать там на какую-никакую еду и спасти семейство, дед велел моей родной матери и будущей крестной:

    - Несить хлопця в Ивановку та перехрестить. Поки батька немае, бо буде крыку... Инакше помре мале. Не берить грих на душу.

    Из слов крестной предстало воочию, как они с моей мамой тащили меня в весеннюю распутицу, держа путь через раскисшую Ивановскую степь напрямик, дабы скоротать дорогу, с бугра на бугор, из балки в балку, выбирая места потверже вдоль лесополос, где совсем недавно еще лежали старые, зачерневшие сугробы и где рано поутру держался слабенький морозец, тащили по очереди, неся на груди впереди себя и согревая своим теплом, а временами чуть приоткрывали полы кургузых бекеш и давали засиневшему «мизинцу» (как называла меня, самого младшего из детей, мама) раз-другой хапнуть свежего воздуха, одновременно боясь, чтоб не захолонул вмиг.

    Рассказывая, крестная мать то и дело всхлипывала, а мне было невдомек, отчего она печалится по прошествии стольких лет — ведь живой остался!

    О том же, что довелось им пережить, пока несли меня туда и обратно, как солоно пришлось, как обливались с натуги едким потом и каких страхов набрались, дрожа за угасающую жизнь и винясь перед Богом, я поначалу, каюсь, не осознал до глубины.

    А она сквозь слезы повторяла:

    - У нас с устатку так тряслись руки, так тряслись, шо мы и в солило не попадали пальцами.

    Об этом загадочном «солиле», помнится, и дед поминал во время оккупации. Нашу семью, скрывавшуюся у деда на хуторе, как семью директора школы в Донбассе и коммуниста, «заложил» в сельской управе односельчанин деда, с коим они оба были выходцами из слободы Ивановки и первыми заселяли этот хутор. После чего маму начали таскать полицейские в сельскую управу, выпытывать, где сейчас находится отец, и требовать, чтобы она дала расписку о том, что, если что-либо случится в хуторе противу оккупационной новой власти, семья наша будет первой в ответе. Тогда дед, помню, сокрушенно вздохнул, остервенело потирая коротко стриженную голову обеими ладонями:

    - Омочивый со мню в солило руку, той мя предаст.

    Позже, гораздо позже я увидел ту церковную чашку с рассолом — тем солилом, о котором дед сказал словами Иисуса Христа, а затем и прочел те самые слова в Евангелии от Матфея.

    Как вычитал впоследствии из Патерика, то есть сборника рассказов о жизни и деятельности святых и отцов церкви, древнейшего, основанного еще в 1051 году, Киевского Печерского монастыря прелюбопытнейшую, а заодно и нравоучительную легенду, или скорее, притчу о соли. О том, что с нею и какой она бывает, когда попадает к недобрым людям, и наоборот — к тем, кто приносит людям благо.

    Рука не подымается ни сокращать ее, ни пересказывать для краткости своими словами. Боюсь, утратит первозданную художественную «соль». Да и магическое воздействие, какое ощутил на себе. А посему привожу ее почти полностью. В Киево-Печерском патерике она именуется так: «О чернеце Прохоре, который молитвою из лебеды делал хлебы, а из пепла соль».

    Было это в дни княжения Святополка в Киеве; много насилия делал людям этот князь, без вины искоренил до основания многих знатных людей и имение у них отнял. И за то попустил Господь, чтобы неверные имели силу над ним: многие войны были от половцев. Были в те времена усобицы и голод сильный, и во всем была скудость в Русской земле... и не было соли во всей Русской земле. Начались грабежи беззаконные и всяческое неустройство. Как сказал пророк: «Съедающие народ мой, как едят хлеб, не призывающие Господа». И были все в великой печали, изнемогали от голода и войны, не имели ни жита, ни даже соли, чем исполнить скудость свою.

    Блаженный Прохор имел тогда свою келью. И собрал он изо всех келий множество пепла, но так, что никто этого не знал. И раздавал он этот пепел приходящим к нему, и всем, по молитве его, превращался он в чистую соль. И чем больше он раздавал, тем больше у него оставалось. И ничего не брал за это блаженный, а всем даром давал, сколько кому нужно, и не только монастырю было довольно, но и мирские люди приходили к нему и брали обильно, сколько кому надо. Торжище опустело, а монастырь был полон приходящими за солью. И пробудило это зависть в продававших соль, потому что не получали они, чего желали. Они думали приобресть в это время большое богатство от соли, и вот если они прежде продавали по две меры соли за куну (пригоршня, горсть. — И. К.), то теперь и десяти мер за эту цену никто не брал. И сильно печалились они о том. Наконец поднялись все продававшие соль и, придя к Святополку, стали наущать его против инока, говоря: «Прохор, чернец Печерского монастыря, отнял у нас многое богатство: дает соль всем, кто к нему приходит, никому не отказывает, и мы от того обнищали». Князю хотелось угодить им, и помыслил он, во-первых, прекратить ропот между ними, а во-вторых, себе богатство приобрести. Положил он со своими советниками, что цена на соль будет высокая, и сам князь, отняв соль у инока, будет продавать ее. Крамольникам этим он сказал: «Вас ради пограблю чернеца», — а сам таил мысль о приобретении богатства себе. Он хотел угодить им и только больше вреда сделал: ибо зависть не умеет предпочитать полезного вредному. И князь послал взять у инока всю соль. Когда привезли ее, он с теми крамольниками, которые наущали его против блаженного, пошел посмотреть ее. И увидели все перед глазами своими пепел. Много дивились все и недоумевали: что бы это значило? Чтобы узнать подлинно, князь велел спрятать на три дня привезенное из монастыря, но наперед велел отведать — и на вкус был пепел.

    К блаженному же, по обычаю, приходило множество народа за солью. И все узнали, что старец пограблен, и, возвращаясь с пустыми руками, проклинали того, кто это сделал. Блаженный же сказал им: «Когда выбросят ее, вы придите и соберите себе». Князь продержал три дня и велел выбросить пепел ночью. Высыпали пепел, и он тотчас превратился в соль. Граждане же, узнав об этом, пришли и собрали ее. От такого дивного чуда ужаснулся сотворивший насилие: не мог он скрыть перед всем городом всего того, что было. И стал разузнавать, что бы это значило. Тогда рассказали князю, как блаженный кормил лебедой множество народа и как ели они из рук его сладкий хлеб; когда же некоторые взяли у него один хлеб без его благословения, то оказался он, как земля, на вид, а на вкус горек, как полынь. Услышавши это, устыдился князь сделанного им, пошел в монастырь к игумену Иоанну и принес ему покаяние. Прежде он имел вражду к нему. Игумен обличал его за ненасытную жадность к богатству, за насилие. Святополк тогда схватил его и заточил в Турове; но восстал на него Владимир Мономах, и он, испугавшись этого, скоро с честью возвратил Иоанна в Печерский монастырь.

    Теперь же ради такого чуда князь стал иметь великую любовь к обители пресвятой Богородицы и к святым отцам Антонию и Феодосию. И чернеца Прохора он с этих пор весьма почитал и ублажал, так как знал его за истинного раба Божия. И дал он слово Богу не делать более никому насилия, и старцу дал он крепкое слово. «Если, сказал, по изволению Божию я прежде тебя отойду из этого мира, то ты положи меня в гроб своими руками, и да явится в этом твое беззлобие. Если же ты прежде меня преставишься и пойдешь к неподкупному Судии, то я на своих плечах внесу тебя в пещеру, чтобы Господь подал мне прощение в великом грехе моем перед тобой». С этими словами князь пошел от блаженного. Он же прожил еще много лет в добром исповедании, богоугодной, чистой и непорочной жизнью.

    Наконец разболелся он. Князь тогда на войне был, и святой послал объявить ему: «Близок час исхода моего из тела. Приди, если хочешь, проститься со мной. И обещание исполнишь...» Услышав это, Святополк тотчас же распустил свои войска и пришел в монастырь. Блаженный же Прохор много поучал князя о милостыне, о будущем суде, о вечной жизни, о будущей муке; потом дал ему благословение и прощение, простился со всеми бывшими с князем и, воздев руки к небу, испустил дух. Тогда князь взял тело святого старца, понес в пещеру и вложил своими руками в гроб. После же погребения он пошел на войну и великую победу одержал над врагами своими, агарянами (арабы, мусульмане, по библейскому сказанию, имени прародительницы арабов Агари. — И. К.), и взял всю землю их и множество пленников. И была это в Русской земле богом дарованная победа, предсказанная блаженным. С тех пор Святополк, шел ли на войну, или на охоту, всегда приходил в монастырь... входил в пещеру для поклонения... блаженному Прохору... и тогда уже шел в путь свой. И берег Бог княжение его. Сам будучи свидетелем, он открыто возвещал о преславных чудесах и знамениях Прохора...»

    Добавлю лишь, что эта сказочно-легендарная история включала в себя исторические реальные события прошлых времен. В ней, как и в других рассказах Киево-Печерского патерика, Александр Пушкин находил «прелесть простоты и вымысла». В 1103 году русские князья, объединившись, а с ними и Святополк Изяславович, нанесли сокрушительный удар без конца терзавшим их своими внезапными набегами половцам. Это-то и имел в виду летописец, говоря о победе Святополка.

    Что ж, история о соли, как видим, не утратила поучительного назидания и в наше время. Почаще бы ее перечитывали власть предержащие.

    Продолжение статьи

    Самое красивое видео о Донбассе



    Другие новости по теме:
    Просмотров: 1596 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
    Опрос сайта
    Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

    Панель управления
    Регистрация | Напомнить?






      Логин:
    Пароль:
    Друзья сайта
    Бесплатная библиотека
    Дизайн Вашего сайта
    Рейтинг@Mail.ru
    D o n p a t r i o t . r u
     Издательство: Я патриот Донбасса.
     Верстка: Raven Black
     Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
     Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
     Соцсети: ВК, ОК, Facebook
     Периодичность: всегда с Вами
     Цена: информация беcценна
     Сайт работает до последнего посетителя.
    Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
    Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
    .