Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
Календарь
«    Май 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031 
Архив сайта
Май 2017 (3)
Апрель 2017 (3)
Март 2017 (16)
Февраль 2017 (1)
Январь 2017 (4)
Декабрь 2016 (3)

Дума о каменном угле. Часть 2



Начало статьи

Тогдашние пристанища углекопов были сродни первоначальным, еще крестьянским угольным копям, которые назывались и ямами, и мышеловками, и дудками, дырами, погребками...

Об этом пелось в шахтерских песнях, в частушках и страданиях:

Провалитесь, горы-норы,
Где работают шахтеры!
Провались ты, шахта-яма!
Только жалко — милый тама.
У шахтера душа в теле,
А рубашку воши съели.
Шахтер рубит, шахтер бьет,
Шахтер мается-живет.

Прообраз тех давних крестьянских угольных «ям» еще застал в конце XIX века писатель С. Каронин (Николай Елпидифорович Петропавловский) и описал в своих «Очерках Донецкого бассейна»:

«...случайная встреча с человеком, который посоветовал мне ехать именно в Щербиновку... Но я потом был благодарен этой случайности, так как попал в самое типичное место, в самое каменноугольное гнездо со всеми его оригинальными особенностями, и мог узнать то, чего я не узнал бы ни в Лисичанске, ни в другом каком месте... Вообще картина нищеты и оголтелости была полная...

В Щербиновке, в Нелеповке и во многих местах земля, содержащая каменноугольные пласты, принадлежит крестьянским обществам. В большинстве случаев крестьяне эту землю на разных условиях сдают в аренду крупным владельцам и компаниям, но в некоторых местах, как вот в этой Щербиновке, мужики, наряду с отдачей в аренду, сами пробовали и до сих пор пробуют разрабатывать уголь». И далее излагает увиденное впервые и узнанное им: «Только совсем близко подъехав, я увидел на пригорке ряд каких-то черных бугров, а над ними какие-то постройки вроде колодезных журавлей. Это и были крестьянские копи... Выкопана в виде колодца яма, в глубине не более десяти сажен; над ямой, на перекладине, утвержденной на двух столбах, приделана пара блоков, а сажени на две в сторону, на расчищенном наподобие тока кругу, стоит ворот; под воротом лошадь. Только и всего. Тут и вся машина. Лошадь, погоняемая подростком, ходит в одну сторону, ворот вертится, тянет веревку на одном блоке и поднимает из глубины ямы конец этой веревки, на котором прикреплена бадья; но в то же самое время другая бадья на другом блоке опускается в них и наполняется там углем...

Что же делается в самой яме?.. Далее, с десяти сажен, идет забой по наклонной плоскости, а не горизонтальными галереями, для укрепления которых у мужика нет ни уменья, ни средств. Динамит никогда не употребляется. Вместо него рабочие-забойщики просто долбят пласт угля кайлами и этим путем добывают его».

Ну, что по тем давнишним временам вся и «механизация» была — кайло, лопата, балда, молоток, металлические клинья для расслаивания угля, веревки и деревянные бадьи для спуска углекопов в шахту-яму, подъема угля и подземных, грунтовых вод — об этом и говорить подробно излишне. Но всего этого хватало, чтобы вручную надолбить угля для хозяйственных нужд. А ежели объединялось несколько человек в артель, то, глядишь, и на продажу можно было сподобиться.

Об этих же шахтах писал в «Очерках былого» и сын Льва Толстого — Сергей Львович Толстой:

«Следующая шахта была крестьянская — кустарная. Я решился спуститься в нее. Лошадь приводила в движение ворот, а ворот опускал на дно шахты кадку и поднимал ее оттуда. Я сел верхом на эту кадку и спустился на глубину семнадцати сажен по узкому колодцу, то и дело хватаясь за стенки шахты, направляя движение кадки. Дно колодца, где брали уголь, расширено во все стороны. Крепей не было. Вылез я оттуда черный, как трубочист, и мокрый, как губка...

...В сущности работа на шахте в то время была своего рода каторжной работой».

И Александр Серафимович Серафимович тоже писал, да похлеще:

«К отбойщику подполз, таща за собой салазки, новый рабочий, и они вместе молча стали нагружать огромные куски пласта.

Тягалыцик, надев лямку, поправил ее на груди, потом стал на четвереньки и, подогнув голову, изо всех сил натянул веревку. Но трудно было сдвинуть придавленные тяжелой грудой салазки. Руки и ноги скользили по мокрому полу. Он цеплялся за все неровности, пробуя ногой и иша точки опоры...

Раза два я видел, как разъехались у него руки и ноги в полужидкой грязи, сочившейся по полу, и он ударился грудью о плитняк. На него тяжело было смотреть — это была агония труда... Что-то звериное, животное сквозило в этих искаженных чертах...»

Нечто подобное изобразил на своей картине «Шахтер-тягалыцик» и выдающийся русский художник-передвижник Николай Алексеевич Касаткин. Вспоминая о своих поездках в Донецкий бассейн и работу над этой картиной, он заключал: «Там, где не может работать животное, его заменяет человек».

Настал час, и саночников сменили шахтерские кони.

Но углекопов подстерегала другая беда — болотный газ. О нем бытует такая легенда, схожая на правдоподобное предание.

Говорят, на том самом месте, где нынче лежит напоенный солнцем богатый, благодатный Донецкий край, когда-то, давным-давно, на заболоченных берегах тогдашнего морского залива росли дремучие леса, деревья в которых были совсем не похожие на те, что растут в наше время. Над болотами постоянно висел густой туман, насыщенный влагой. И темные тучи сплошь покрывали небо. Из них беспрерывно шли теплые ливни. В небесной выси взблескивали ослепительные всполохи огненных молний, грохотали сильные грозы. Волглый воздух был насыщен испарениями и удушливым болотным газом. Только изредка сквозь мглу, да и то на короткий миг, пробивались солнечные лучи...

В том сумрачном царстве дикой природы не было слышно ни рычания зверей, ни пения птиц. По деревьям и огромным травам ползали великаны-пауки, скорпионы, мокрицы... В болоте жили гигантские раки, преогромные, величиной с хату, лягушки... А еще, говорят, в тех болотах водились неимоверно большие, не похожие ни на какие других тварей, незримые крылатые ящеры. Их тело было прозрачное, как воздух, их невидимые жилы, вместо крови, были наполнены газом болотным. Они умели хорошо летать, однако болото оставляли лишь в кратковременную солнечную погоду. Газ, из которого состояло тело ящеров, легко воспламенялся. И горе тому из них, если в него ненароком попадала пусть и самая крохотная искорка молнии. Вмиг взрывался!

В тот раз над всей здешней местностью непроницаемым пологом залегли густые тучи из края в край. Ни малейшего проблеска не было! Ливни с грозами не затихали на протяжении нескольких недель. Все живое замерло, притихло и затаилось. Глубоко в болоте, под толщами непролазной грязищи, распластались ящеры — подальше от беды.

А тем временем крутые, высоченные морские волны начали затапливать и леса, не только болота.

... Прошло с тех пор немало лет, может, сотни тысяч. Море постепенно обмелело в здешних краях. А рухнувшие от воды деревья поглотились топями. И земле сделалось как бы душно под таким покровом. Она до того разогрелась изнутри, что в конце концов затряслась, как в лихорадке, из ее недр то в одном месте, то в другом стали вырываться наружу огненные столбы, раскаленные камни, которые постепенно остывали и образовывали холмы и горы.

Со временем из поглощенного болотами леса, спрессованного до каменной твердости после того, как он истлел или переродился окончательно, возник сам по себе горючий камень. И залег пластами, как и наваливались друг на дружку деревья. А незримые ящеры — те, которых не уничтожил огонь, оказались сдавленными угольными пластами, и лежали там до поры до времени в почти безжизненной дреме.

И вот настал час, когда тот солнечный камень потребовался людям для обогрева, плавки железной руды, и его стали добывать из подземелья. Тут-то и очнулись потревоженные хищные ящеры-чудища. Зашевелились своими незримыми газовыми телами, торкнулись в одну сторону, в другую, пытаясь освободиться из многовекового плена. Надавит чудище на пласт, и преогромная глыба вывернется и ахнет в забой, где люди, или весь ящер в маленькую дырочку вместе с угольной пылью так и высвиснет из глубин и мором пройдет по углекопам — вповал падают те, кого не задавило до выброса газовых ящеров обломками каменного угля. А наткнется чудище на какой-нибудь огонек в шахте, тут и само взорвется, сотрясая подземелья и обрушивая породу из крепкого сланца и песчаника. Ужасное зрелище!

На одной копи был уже опытный, повидавший виды шахтер. Вот он мараковал-мараковал и надумал, как изгнать зверя-невидимку из угольных пластов.

Он взял с собой длинный шпур. Пробурил им в цельном пласте длинную узкую дыру, чтоб добраться до логова зверя-невидимки, а как только достал того, тот завертелся, как ужаленный, и мигом выскочил через ту дырку в забой. А тут его поджидал наготове мощный вентилятор. Завертел его так, что тот и опомниться не успел, как мощнейшая струя воздуха погнала на-гора и бесследно, до мельчайших его газовых клеточек, развеяла в степи донецкой.

Впоследствии кое-кто из суеверных старых шахтеров называл невидимое чудище еще и шахтерским чертом, жившим, по преданиям, в подземелье и мстившим углекопам за то, что потревожили его подземные покои. А больше он человеком обращался, потому как на самом деле был Хозяином подземных кладов, на которые посягнули люди. Оттого и свирепствовал под землей, громыхал по выработкам, свистел так, что уши закладывало, и пищал, и кукарекал, охал и вздыхал на всю свою пещерную пасть, отчего фуражки с углекопов будто ветром сдувало, фыркал в глаза угольной пылью, обрушивал породу и устраивал непроходимые завалы.

Страха от него набрались углекопы — не приведи господь!

И, таясь, немея до макушки в опаске пред ним, все же пытались разглядеть его в сумрачном подземном хозяйском царстве. Но где там! За ним было не угнаться — то здесь он чем-либо напомнит о себе, то там, а потом и затаится. Кто знает, может, и рядышком где прикорнул. В летах вроде был, и у него, видать, с устатку ноги подкашивались.

Однако находились смельчаки, которые уверяли, что видели его собственными глазами, даже чуть ли не схватили за седую бородищу, которая вслед за ним сивой гривой волочится. Такие-то, братцы, делишки. Самую малость бы — и вытащили б невидимку на свет божий!

А поскольку он все время обитал в сыром подземелье, то постоянно ходил в шубе. От сырости она у него сплошь покрывалась мохнатой изморозью. И была такой же на вид седой, как и его пушистая борода.

Оттого-то, должно, и прозвали его углекопы Шубиным.

И чуть что, припугивали им новичков или лодырей, или пьяниц горьких. Поговаривали, будто он страсть как не терпит сивушного духу — за версту чует! Потому и наказывает пьянчужек и нерадивцев.

Россказней о нем ходило — заслушаешься, пока и волосы от страха на голове дыбом не встанут!

А с болотным гремучим газом углекопы боролись поначалу не на живот, а что называется на смертную смерть. И своеобычным способом.

Донецкий ученый-фольклорист Петр Тимофеев записал из уст одного бывшего забойщика, потомственного горняка, такой сказ об этом.

Было это давным-давно, еще при царе. Тогда в донецких степях только-только появились первые шахты. Были они совсем не такие, как сейчас. Уголек рубили обушком, лопатой грузили на сани, сани человек тащил на четвереньках за собой к штреку, там ссыпал в вагонетки, по штреку к шурфу вагонетки доставляли кони, потом уголь поднимали бадьями на-гора. Очень тяжелой и опасной была работа первых шахтеров. Далеко шла от донецких степей дурная слава об этой нелегкой, но лучше других оплачиваемой работе. И съезжался к шахтам на наем бедный рабочий люд. Богатеи — хозяева шахт — радовались: рабочих рук всегда в избытке, есть из чего выбрать.

Но была на старых шахтах в те времена такая подземная специальность, на которую не всегда находился работник. И оплачивалась она дорого — десять золотых рублей, и работы той было на полчаса, а случись что, родня шахтера большие деньги за пострадавшего получала. Шли на эту работу самые отчаянные сорвиголовы, которым смерть — что сестра. Специальность эта называлась поджигатель, или газожег.

Перед спуском смены поджигатель натягивал на себя побольше всякого мокрого тряпья, закутывал поплотнее голову и лез с факелом в шахту. Там он поджигал накопившийся угольный газ. Не однажды, бывало, смена находила поджигателя мертвым и выносила его на поверхность. У шахтеров обычай был такой: если погибнет кто под землей, его обязательно на-гора подымали, чтобы похоронить по-человечески.

Работал в те времена на донецких шахтах поджигателем некий Шубин. Лихой был человек. Никого и ничего не боялся. Только однажды полез он очередной раз в шахту поджигать газ, да и погиб там под завалом. Хозяева шахты подсчитали, что если откапывать Шубина, то это выйдет им дорого. И стали уговаривать семью покойника вместо тела взять деньги. Семья большая была, а без кормильца на что жить? Подумали, подумали, что уж от покойника проку, да и взяли деньги. Только с тех времен и по сей день, из поколения в поколение слышат шахтеры, как гремит в стенах камнями Шубин. Обозлился-де на людей. То выброс устроит, то обвал. Все товарищей себе ищет.

Каменный уголь! Казалось бы, самый неприглядный с виду среди множества драгоценных камней, какие ни на есть на всем белом свете — и черен, и пылен, и недолговечен по изъятии его из земных глубин... И добыча его сопряжена со смертельным риском...

Да воспет он почище алмазов, почище золота!

И немудрено. Поэт-новатор Владимир Маяковский, побывавший летом 1927 года в Донбассе, а затем создавший свыше двадцати самых разнообразных произведений о людях нашего края, написал и «Сказку для шахтера-друга про шахтерки, чуни и каменный уголь». В ней он возвысил народно-хозяйственное значение угля, какое не утрачено и поныне.

Эй, шахтер, куда ни глянь,
От тепла до света,
Даже пища от угля —
от угля все это.
Даже с хлебом будет туго,
если нету угля.
Нету угля —
нету плуга.
Пальцем вспашешь луг ли?!
Что без угля будешь есть?
Чем еду посолишь?
Чем хлеба и соль привезть
без угля изволишь?

И далее, нарисовав картину преображения и земли, и людей при усиленной и успешной добыче «черного хлеба заводов», поэт с внутренней усмешкой и в то же время серьезно сознается, заверяя:

Я, конечно, сказку сплел,
но скажу для друга:
будет вправду это все,
если будет уголь.

Владимир Высоцкий в своей песне о горловских шахтерах назвал уголь черным золотом.

А донбасские писатели и сказку сочинили об угле и золоте.

Задавалось золото перед каменным углем:

- Куда тебе, черномазому, равняться со мной, спорить с моим блеском и красотой, с моим благородным происхождением. Ты кто? Простой булыжник, и никакого к тебе почтения. А мною любуются короли и королевы. Я украшаю дворцы и храмы, из-за меня войны начинаются — люди жизни не жалеют, чтобы только владеть мною!

Слушал, слушал уголь такое бахвальство, и стало ему обидно. Сказал он золоту так:

- Зачем нам спорить? Давай спросим у человека, кто из нас дороже и кто полезнее.

- Ладно, давай спросим.

Пошли они по улице, ищут, у кого спросить. А тут мороз ударил градусов под сорок. Продрогло золото на ледяном ветру, кутается в свои блестящие одежды, согреться не может. А уголек шагает себе, посмеивается. Шли они так, шли. Уголь смотрит: совсем закоченело золото, инеем покрылось, побелело, того и гляди — богу душу отдаст.

- Эх ты... — говорит уголь. — А еще называешься благородным металлом.

- Погрей, пожалуйста, — просит золото, — спаси меня... Мочи моей нет как холодно!

- Ладно уж, подходи, грейся.

Высек уголь из себя искру, взялся жарким огнем, обнял золото, обогрел его.

- Ну, кто из нас полезнее? — спрашивает уголь.

У золота зуб на зуб не попадет, дрожит, слова вымолвить не может.

- Ох, спасибо, уголек... Еле согрелось, хорошо мне стало... Признаю, твоя взяла, ты полезнее... Теперь давай спросим, кто из нас дороже.

Встретили богатого человека.

- Скажи, — обращается к нему золото, — кого из нас ты выбираешь — меня, золото, или уголь?

- На что мне сдался уголь, — отвечает богач. — Если надо, велю накопать или на базаре куплю... Так что не сомневайся, золотишко, полезай скорее ко мне в карман, тебя выбираю.

- Слыхал, мазепа, — смеется золото. — Слыхал, что человек про меня говорит? Не пристало тебе со мной тягаться... Отойди-ка подальше, а то запачкаешь меня.

Обидно стало углю, да только он не растерялся, усмехнулся и отвечает:

- Ладно... Все равно добрых людей на свете больше, чем жадных... Теперь давай померяемся, кто из нас сильнее.

Но золото совсем нос кверху задрало, смеется над углем, обзывает его, старается унизить:

- Зря время теряешь, мазурик... Я сильнее тебя в тысячу раз. Я могу купить танки и артиллерию, могу любую армию нанять! Стоит мне слово сказать, как самолеты полетят куда прикажу, да не пустые, а с бомбами. Вот какая во мне сила!

Покачал головой уголек и говорит:

- Давай, однако, поборемся: кто из нас верх возьмет, тот и сильнее.

Сказал уголек эти слова, вспыхнул, разгорелся, распалился великим жаром и золотишко расплавил. Растеклось оно по земле, что твоя водица.

- Ну, кто из нас сильнее? — смеется уголь.

- Твой верх, признаю, — говорит золото, — хотя и обидно мне очень и зло берет. Но только не думай, уголь, что ты победил меня. Соберу я всех богатых людей, которые живут на свете, созову всех собственников, кликну скопидомов и жадных — нас больше!

- А за меня миллионы шахтеров, — отвечает уголь с гордостью. — Они меня в обиду не дадут!

Так до сих пор идет спор между углем и золотом. А ты, дружок, поразмысли хорошенько и дай мне ответ: кто все-таки важнее, дороже и полезнее — уголь или золото?

Однако, как говорится, сказке время, а потехе час.

Тот же Леонид Жариков, сочинивший эту сказку, и всерьез размышляет об угле — бесценном даре природы. Рассуждает с присущей его натуре лирико-романтической настроенностью.

Каменный уголь — дар земли. И как бы ни выглядел буднично черный кусок антрацита, он заключает в себе волшебную силу жизни.

Пока уголь лежит в земле, он мертвый камень. Но стоит разбудить в нем дремлющий огонь, и закипит вокруг жизнь, рожденная его энергией, точно живое сердце забьется в куске угля.

Нелегко и непросто даются человеку эти сокровища. Вьюжной зимой и жарким летом, в холод и дождь, ночью и днем горняки спускаются глубоко под землю и рубят в тесных забоях под нависшими породами каменный уголь.

Из глубины шахтных стволов «качают» уголь тяжелые коробы — скипы. Словно чаши весов, спускаются они в недра и поднимают на-гора уголь, там ссыпают его в железнодорожные вагоны, и поезд, груженный антрацитом, мчится туда, где сверкают огни электростанций.

И уже шагают через степь, точно великаны, стальные колонны высоковольтных линий. Одна колонна стоит у проезжей дороги, покрытая пылью, другая — в отдалении, среди моря пшеницы, и сама пахнет поспевающим хлебом, третья колонна сбежала в балку — видна лишь ее макушка, четвертая взобралась на курган и стоит, как былинный богатырь, озирая неоглядные окрестности.

Народные предания гласят, что в далекие времена в донецких степях были сторожевые посты Запорожской Сечи. В грозный час на высоких курганах зажигались жаркие огни, и от костра к костру до самого Запорожья передавалась тревожная весть.

Вот и сегодня от колонны к колонне, точно из рук в руки, протянуты провода, и по ним течет энергия во все концы степи: к заводам и фабрикам, во дворцы культуры, в городские дома и сельские хаты. Это труд шахтеров кипит в стальных жилах.

После всего сказанного писателем, после этих слов, рожденных в его пылком и влюбленном в Донецкий край, в его людей сердце, каким обыденным, заземленным, даже суховатым выглядит энциклопедически-словарное определение понятия «уголь»!

И в самом-то деле: «Ископаемое твердое горючее вещество растительного происхождения». Либо: «Земляной, ископаемый или каменный, горный уголь, остатки допотопных лесов, растений, перекаленные под пластами толщи земной подземным огнем». Либо: «Уголь — первая степень пережига, спаленья, вещество недогорелое, по недостатку воздуха, кислорода; посему уголь сильно горюч...»

Но уголь вошел и в присловья, и в приметы, и в сравнения, без коих и речь наша обеднела бы, и быт, и краски жизни.

Клевета — что уголь: не обожжет, так замарает.

Нечем черту играть, так угольем.

Угля сажей не замараешь.

Стою, как на угольях.

В трубе углем не запишешь.

Уголь да глинка — не праздничный харч.

На том свете угольем отдам (долг).

Уголь из печи — гости на двор.

Уголье на загнетке само загорается — к морозу.

Уголек из кадила выпал при каждении около покойника — скоро другой будет.

Глазенки — что угольки.

А пласты чернозема, вывернутые плугом, взблескивают, как антрацит.

Опоэтизирован уголь! Поэты нарекли его солнечным камнем. И это близко к правде — в нем действительно сокрыта энергия солнечная, накапливавшаяся веками. А шахтеров, соответственно, поименовали солнцерубами.

Донецкий уголь-камень
Таит огня струю.
И этот горный пламень
Питает песнь мою,

— сознавался шахтерский поэт.

В лирической прозе воспет и сам процесс горения угля.

Случилось мне как-то встречать рассвет в степи. Был тот тихий час, когда ночь миновала, а утро еще не наступило. Лишь на востоке чуть посветлело небо, но еще ничего не было видно в лиловом полумраке. Вдали по горизонту рассыпались электрические огни.

Мы сидели невдалеке от дороги на невысоком степном кургане, который, как мы потом увидели, оказался небольшим терриконом давно заброшенного шахтного шурфа. Много их разбросано по донецкой земле, все недра там изрыты ходами — шахтами.

В ожидании машины, которая должна была приехать за нами, мой приятель от нечего делать собрал вокруг кургана прошлогоднюю траву, пучки соломы, щепки и бумагу в придорожной канаве и разжег костер. Сверху он бросил несколько кусков каменного угля, найденных тут же в куче шахтной породы.

Мы невольно залюбовались тем, как занимались от валежника обломки угля. Сначала по черным камням скользнул воровато и погас фиолетовый огонек. Густо повалил дым. Из него мелькнуло сбоку легкое зеленоватое пламя, поколебалось и тоже исчезло. Опять мелькнул фиолетовый, а за ним малиновый огонек. А снизу в космах дыма, от которого потянуло запахом серы, вырвался оранжевый язык пламени и уже не угасал, постепенно накаляясь до ярко-желтого, а потом белого.

Товарищ мой подбросил в костер пучок свежей полыни. Искры дружно взметнулись кверху, осыпая нас обоих. Повалил пепельно-желтый дым. Сырая трава, потрескивая, воспламенилась было, потом зашипела и стала гаснуть, но, подсохнув, снова ярко разгорелась.

«Живой огонь» — как это хорошо и точно сказано! Гореть — значит жить!

Сколько знаменитых ученых работало над вопросами, связанными с горением! Но сколько еще неразгаданного в этом удивительном явлении, как и в самом блестящем камне — угле!

Горение — чудо. В черном камне разбудили солнечное тепло, которое хранилось в нем сотни миллионов лет, с той самой поры, когда доисторическое дерево, живя на первобытной земле, вбирало в себя тепло тогдашнего жаркого солнца. Как таится взрыв в куске динамита, так энергия солнца дремлет в угле, пока горение не вызовет ее к жизни...

Небо на востоке покрылось нежными красками рассвета. В степи стало светлее, и взору открылась картина, которую можно увидеть только в Донбассе. Словно потухшие вулканы, стояли то здесь, то там островерхие пирамиды — терриконы шахт.

Но вот небосклон разгорелся, в золотистом его сиянии полыхало полнеба.

Скоро взойдет солнце. Мы невольно притихли в ожидании торжественной минуты. И тогда, точно по волшебству, выглянул из-за горизонта огненный краешек солнца. Он напоминал раскаленные угли в нашем невзыскательном степном костре. Медленно поднимался, вырастал из-под земли багровый полукруг, и наконец, весь пламенея, величаво всплыл над степью пылающий солнечный шар.

Как зачарованные глядели мы на восход солнца.

— Правда красиво? — спросил мой товарищ. — Сколько раз вижу восход солнца и всегда волнуюсь. Это чудо, и скромный наш камень — уголь, брат солнца, — тоже чудо! Уголь — предок алмаза, Уголь — родины клад, Уголь — сила народа, Солнца пламенный брат.

По железной дороге, пересекавшей шоссе, у которого мы провели эту ночь, мимо полосатого шлагбаума прогремел тяжелый тепловоз. За ним летела бесконечная вереница пульмановских вагонов, доверху нагруженных каменным углем. Тепловоз огласил далекую степь радостным криком: «Везу-у-у, везу-у-у!»

Тут нет никакого писательского преувеличения. Ведь по толковому словарю Даля: «Алмаз есть чистый уголь, в природных гранках».

Да и понятия уголь и огонь, уголь и тепло, уголь и свет — нераздельны!

И не зря движущую силу воды называют белым углем, а ветра — голубым углем.

Продолжение статьи

Самое красивое видео о Донбассе



Другие новости по теме:
Просмотров: 1215 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
Опрос сайта
Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

Панель управления
Регистрация | Напомнить?






  Логин:
Пароль:
Друзья сайта
Бесплатная библиотека
Дизайн Вашего сайта
Рейтинг@Mail.ru
D o n p a t r i o t . r u
 Издательство: Я патриот Донбасса.
 Верстка: Raven Black
 Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
 Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
 Соцсети: ВК, ОК, Facebook
 Периодичность: всегда с Вами
 Цена: информация беcценна
 Сайт работает до последнего посетителя.
Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
.