Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
Календарь
«    Май 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031 
Архив сайта
Май 2017 (2)
Апрель 2017 (3)
Март 2017 (16)
Февраль 2017 (1)
Январь 2017 (4)
Декабрь 2016 (3)

Дума о шахтерском коне. Часть 1



Крылаты, летучи слухи, они будто ветром разносятся! Оттого испокон веков земля и полнится ими.

Да не всякому слуху верила богобоязненная, сто раз пуганная природной стихией, осмотрительно-осторожная крестьянская душа.

Но на сей раз уж больно заманчива была весть, долетевшая до сельских жителей далеких деревень, что хоронились в северных лесных пределах за Северским Донцом — и в Украине, и в России, и в Белоруссии. Якобы за Святыми Горами, где-то на Донецком кряже, дошлые люди приискали диковинное земляное уголье, некий горючий камень, способный неслыханный жар давать и гореть в натуре, несмотря на то, что он каменный. И чтоб добыть его из-под земли, нанимают охочий до работы пришлый люд. А за усердие платят такие гроши-деньжата, что стоит чуть подкопить, приберечь, сэкономив на еде и одежонке-обутке, — и недолог час, как соберешь на покупку собственной лошади.

Мыслимое ль дело? Кто ж устоит супротив такого соблазна? И в особенности, ежели ты безлошадный и концы с концами едва сводишь.

Э-э, что ни говори, а завести в скудном хозяйстве какого-никакого пегарька — оно бы сразу, притмом пошло в гору. И ты уже сам себе хозяин, считай помещик, ни дать ни взять — пан над панами!

Не каждый был горазд не то что додуматься до такого, а просто взять в толк.

От подобных дум-раздумий прямо головы пухли не у одного мужика-безлошадника, пока они судили-рядили, как быть да что делать. Причем главной-то заманкой было то, что управиться можно, как сказывают бывалые люди, за один сезон. Покопал лопатой, помахал кайлом, да еще в летнюю пору, по теплу, и — домой! Пущай и наломаешь спину, ухойдокаешься до смерти — не беда! Сельскому мужику такое не внове, горбиться до упаду. Следует только стараться без устали, дабы управиться за короткий сезон. Зато явишься к домочадцам с коньком! Считай, даровым, даже сказочным, заполученным словно бы по щучьему велению.

Эх-ма, и вправду неслыханное и невиданное доселе дело. Как чудо, сотворенное чудодействием самого Владыки!

А тем временем молва об открытии в Донецком кряже угольных копей, где работы навалом, невпроворот и каждого-всякого принимают на нее, да к тому же стали поговаривать об этом крае как о новой Америке, сущем тебе Клондайке, с прямо-таки чуть ли не золотой лихорадкой. Только золото тут — черное, на поверку. И повалил туда и стар, и млад в надежде по-быстрому разбогатеть.

Стронулись и сельчане, покинув на время избы и хаты, оставив присмотр за хозяйством на женские и детские руки.

Это было страшное, отчаянное паломничество в Донецкий край! В край, еще, казалось, совсем недавно прозываемый и Половецкой степью, и Диким Полем. Край, издавна манивший к себе незаселенными до поры, как бы ничейными землями, богатыми на выпасы дармовые, на рыбу в тамошних реках, на объявившуюся там соль, тоже считай даровую... И в то же время отпугивающий племенами воинствующих кочевников-иноверцев, для которых жизнь человеческая была ни в грош — враз могли ни за что ни про что отсечь тебе голову, лишь попадись им на пути или окажись ненароком в их улусных владениях.

В той же стороне, в ее диких прежде степях, на каких-то там речках Каялы и Калка, поговаривали редкие по деревням книгочеи, в старую старину даже самих князей Киевской Руси не раз одолевали и те же так называемые половцы, и татары, которые слыли бесстрашными и беспощадными завоевателями. Игорю-то Святославичу удалось бежать из полона целым-невредимым, а вот великому князю Мстиславу Романовичу не поталанило — замордовали треклятые басурманы...

Обо всем этом крестьяне лишь понаслышке знали, потому смутно представляли, как там и что было на самом деле, однако ж, хоть и прошлое, давно минувшее, дошедшее до них через книгочеев как отголосок той горестной поры, а все же отпугивало, страшило неизвестностью и остерегало до времени, как если бы там и посейчас носились кочевники и разные харцызяки-разбойники, нападавшие на чумаков, торговавших солью, и вообще на любого путника, коего можно было обобрать до нитки. Так что не так-то просто было вырваться в неведомый путь, оставлять домашних на произвол судьбы. Да и неведомо было, какая ждет тебя в чужой стороне доля-недоля.

И вот — стронулись! Из отдаленных губерний — Воронежской, Курской, Орловской, Рязанской, Смоленской, а также и из ближних — Белгородской, Харьковской и Екатерино-славской. Русские, украинцы... Забивались в эту даль и белорусы из глухоманной Гомельщины... И полтавские, черниговские и сумские мужики... Тьма-тьмущая народу славянского!

Гонимые нуждой, а еще больше влекомые все пуще крепнущим упованием в скором будущем обзавесть собственной лошадкой, они шли и шли, кто в лаптях, кто в постолах, кто в опорках, в напяленных свитках, с походными котомками и торбами за плечами, в коих берегся какой-никакой припасец дорожной еды. А у кого вскоре уже нечего было есть, просили по хозяйским дворам во встречных селах и деревеньках.  Шли, не чуя, что многие из них так и останутся там на веки вечные — либо заваленные обрушившейся в копальне породой, либо взорванные до ошметья и обгоревшие до неузнаваемости, наподобие головешки какой, внезапно вспыхнувшим подземным болотным газом. И край, поманивший их несказанной удачей, суливший им заветного конька, который сродни был в их представлении всемогущему сказочному коньку Горбунку, обернется для них могилой. И останутся дома овдовевшая жена, полуосиротевшие детишки без кормильца. Хоть по миру иди с протянутой рукой и проси Христа ради. На то уж какая будет Господня воля.

Поначалу всем им, должно, показалась неприветливой земля Донецкого кряжа, открывшаяся взору за Святыми Горами, за лесами приречными и быстрым Северским Донцом.

Такой, какой виделась она попервоначалу и Куприну, тоже подхваченному доморощенной отечественной угольной лихорадкой. О чем он и засвидетельствовал впоследствии в своем очерке:

«Едешь час, едешь два, три часа, едешь целые сутки, и только и видишь, что эти огромные крутобокие холмы, на которых солнце выжгло всякие признаки растительности. Раза два в день мелькнет где-то далеко в стороне глубокая балка: на дне ее разбросаны жалкие кусты орешника, и тут же на скате прилепилась крошечная деревушка с ее пятью белыми домиками под соломенными крышами, с низкими заборами, сложенными из желтого плитняка. Но балки скрываются за неожиданным поворотом, и опять пред путником выжженные холмы да голубое, сияющее от зноя небо, да стрепеты, плавающие, не шевеля крыльями, в небе. А между тем эти холмы, наводящие тоску своим скудным однообразием, скрывают в недрах богатства, которых никогда не истощат бельгийские акционерные компании, полонившие и продолжающие полонять Донецкий бассейн».

Но он-то добирался сюда уже по выстроенной в 1869 году Курско-Харьковско-Азовской железной дороге, наискось перехлестнувшей с северо-запада на юго-восток весь Донецкий кряж, вплоть до Азовского моря. И смотрел на все из вагонного окошка. Так-то оно можно... А сельские мужики перли пехом, в кровь, до мозолей и ран избивая ноги на пыльных шляхах, петлявших с одного каменистого бугра на другой, между крутоярами, по сухим водоразделам, поросшим едкой до одури и удушающей полынью. Когда же шлях скатывался в глубокую балку, то окружной мир гористый вставал, казалось, до самого неба и выглядел каменным мешком.

Ночуя где-нибудь возле буерака с байрачным лесочком и криницей доброй воды на дне, сельские жители тянулись глазами к далеким звездам, пытались по ним и по Чумацкому небесному шляху из мерцающих, будто соль, мириад звездочек определить, как далеко они зашли от родной стороны. Но и звезды, и все звездное небо неотступно перемещалось вслед за ними, со своим Чумацким шляхом — Млечным путем, со своим Возом Чумацким, или Стожарами, в которых вроде и впрямь ходит на приколе лошадь.

Хотя от этого оно и выглядело как бы родным, сияющим над отчим краем.

Со временем новоявленным паломникам в новоявленную Америку случалось иногда поцепиться на проходящий мимо поезд и подъехать какой-нибудь перегон. Но рисковать не всякий отваживался. Земля, она надежнее, топай себе без проездного билета, без строгого оклика кондуктора. Только пыль курится за тобой по бескрайнему шляху!

А как прибивались на какую-либо копь или рудник, пристраивались, вскоре наставал черед и под землю спускаться, что называется в самую преисподнюю, ибо работать доводилось в кромешной тьме, едва ли не на ощупь, при слабом, неверном свете свечи, в пылище и грязище — там тоже текли реки, только подземные, и не под открытым небом, с жаворонком и ясным солнышком в нем, а под каменным, угрюмо нависающим над тобой огромными глыбами пород, либо известняка, либо сланца, то и дела потрескивающим, готовым вот-вот обрушиться и в лепешку раздавить тебя. А ко всему, поговаривали пожилые углекопы, еще и какой-то седобородый властелин всего этого угольного подземного царства Шубин незримой тенью бродит за тобой в подземелье, чтоб вдруг чего, если зазеваешься, проворонишь что-либо или нерадивым окажешься, а то и не по его крутому «ндраву» содеешь чего-нибудь такого несусветного, — чтоб тут же тебя и наказать смертельно, проучить поделом аль напугать до смерти, так что и отца-матерь забудешь. Знай не зевай, не воронь! И шутки шутить с ним не смей — ни он, ни шахта этого терпеть не могут! Себе же на беду и повернется все изнанкой.

Однако желание обзавестись собственной лошадкой превозмогали и страх, и риск, и смертельную опасность, от кого и от чего они не исходили бы.

Все было подчинено этому взлелеянному в мечтах шахтерскому коню!

И сон вполглаза, дабы не проспать побудки, свершаемой спозаранок шахтным свирепым гудком, да не опоздать на смену, и еда впроголодь, покуда силенки не надорвались, не убыли начисто, и бережение каждой вольной минуты для отдыха и пополнения сил и взбодрение измочаленного тела: шахта — барак или землянка, и опять, в обратном направлении: землянка или барак — шахта. Не человек, а снующий туда-сюда, сюда-туда без устали челнок на прялке!

Благо и силенок, и здоровьишка было еще из дому поднакоплено вдосталь накануне дороги. И не где-нибудь, а в родной сызмалу стороне, где и леса густющие, вперемежку дуб с елью и сосной, которые дышут на тебя здоровым духом, и просторные пажити, пусть и не твои, помещичьи, а все ж радующие глаз дозревающим хлебом и нежащие ухо перепелиными зазывами, да и просто воздух под распахнутым во всю ширь небом — он до того свежий, легкоструйный и духовито-духмянистый от цветущего разнотравья, что аж сизеет, радужно переливаясь под лучами ласкового солнца. Сердце обливалось тоской при воспоминании обо всем этом! А там ведь остались и близкие твои... О-о-о! Выть хотелось по временам. Да коль уж впрягся в эту лямку — тяни до последнего! Небось, не развяжется пупок — повитуха на совесть, говорят крестные родители, старалась. И хребет не треснет — уж его и так, и эдак гнул, крутил-вертел и опять перегибал вкруговую, с самого малу работая по найму у помещика, в его экономии. Укрепил его так, что до гробовой доски хватит. Ежли повезет, знамо дело, и бес не попутает...

У них и мерка добываемого угля называлась «конем» — полоска около двух метров в длину пласта угольного, вскрытого, или нарезанного поперек, которую надлежало выдолбить из зажавших ее с двух сторон, снизу и сверху, пород, от одного стояка крепежного леса из сосны душистой либо дуба — до другого, в одну крепь, словом. И смена от гудка до гудка называлась соответственно — «упряжкой».

И это подстегивало сердце! Ага, срубил, припустим, три-четыре «коня» за одну «упряжку» или на сколько там хватит сноровки и хваткости, ну и силенок, само собой, уже на какую-то долю конского хвоста или конской гривы заработал. И в копилочку, в копилку! Глядишь, и на половину намеченного вскорости наберется. А там... Тсс! Не то мысли твои потаенные ненароком кто подслушает да сворует накопленнoe. Тогда — домой хоть не возвращайся: крышка гробовая в натуре! Тех же, кто «взнуздывал-обратал», то бишь вырабатывал не больше одного «коня» за смену-«упряжку», обзывали «конешниками». Срам да и только! Лодырей и волынщиков на копях не почитали. Хоть загнись!

Вышесказанное касалось в первую очередь тех, кто непосредственно, собственными руками долбил уголь. Или, скажем, кайловал.

Этих-то, везунчиков, называли сперва углекопами, а спустя какое-то время — забойщиками.

О том, как и где они работали, взнуздывая «коня» за «конем», или полоску за полоской выковыривая уголь, и отбывая одну за другой, от гудка до гудка, посменные «упряжки», вспоминал ихний и наш современник, который ровно бы стянул своей памятью XIX и XX века, на стыке которых выпало ему жить, — писатель Николай Рубакин:

«Забой, извольте видеть, это то место, где выработка угля идет, а попросту сказать, по крайней мере, в наших местах — щель в горной породе этак немного больше пол-аршина в вышину, потому что здесь толщина угля такова: его выламывают, а щель остается, в нее приходится вползать. Вот в такой щели и лежат забойщики, кто на спине, кто на брюхе, с кайлами в руках, и бьют ими по породе: уголь выламывается, породу подпирают деревянными стойками, т. е. поленьями. Между ними и приходится ползти саночнику к забойщику. К поясу у саночника приделана этак цепь и продета между ног, к цепи приделаны санки, попросту говоря, ящик. Саночник сыплет в него уголь, он же ползком на себе сани волочит из забоя. Ноша тяжелая! Работа опасная».

Забойщикам платили куда больше, чем саночникам, потому-то они и считались счастливчиками — скорее на коня заработают!

Хотя, в общем-то, и у одних, и у других плата составляла жалкие гроши. Иным горемыкам и на пропой не хватало от получки до получки.

На этот счет углекопы, народ отчаянно-веселый, пели сложенную ими самими песню с заключительными словами:

Я с конторой рассчитался,
Ничего мне не пришлось,
Я с конторы большой вышел,
Кулаком слезу утер.

Тем же пришлым селянам, коим не досталась работа забойщика, доводилось впрягаться в санки — становиться саночником, или тягалыциком. Для надежного упора они подвязывали бечевками либо сыромятными ремешками к подошвам пеньковых лаптей или бахилок всамделешние, взаправдашние подковы, называемые, правда, бузлуками, как у рыбаков для хода по льду. И тогда сами как бы превращались в тягловую лошадь.

Вряд ли кому из них, почти поголовно безграмотным, довелось прочесть о своем труде напечатанное в тогдашнее время, в конце XIX века, писателем Алексеем Свирским и взглянуть на самих себя как бы со стороны — его глазами. Прочти это, они содрогнулись бы от неожиданно открывшегося ужаса собственного бытия, в коем они очутились, придя на заработки в этот хваленый-перехваленый угольный край!

А писалось там следующее:

«Вот оно где, самое подземное-то царство! Вот она где, эта вольная каторга!.. Вот они, эти добыватели антрацита!

На недалеком от меня расстоянии заблестела звездочка, которая, колеблясь и мерцая, стала приближаться ко мне. Шум, напоминавший треск падающих деревьев, все больше и больше усиливался. Но вот красноватый огонек поравнялся с нами, и я увидел необыкновенное зрелище: из самой глубины шахты вынырнуло какое-то четвероногое животное, которое, будучи приковано железной цепью к плоскому ящику, нагруженному антрацитом, медленно и с большим трудом продвигалось вперед.

Высокая, какой-то странной формы, спина, низко опущенная голова не давали возможности узнать, к какому виду животных относится этот индивид.

Больше всего меня поразили передние ноги диковинного «зверя»: будучи гораздо короче задних, они своими плоскими и круглыми ступенями напоминали передние лапы медведя. Меня это необычайное явление до того заинтересовало, что я готов был уже обратиться к моему провожатому за разъяснением, как вдруг животное, поравнявшись с нами, остановилось и подняло голову. Предо мною на четвереньках стоял не зверь, а человек. Его серые неподвижные глаза были в упор устремлены на меня. Железная цепь, ударившись при остановке о каменный грунт, гулко лязгнула, а затем настала мертвая тишина».

И далее:

«Я подошел к первому тягалыцику. Ему нельзя было дать более пятнадцати лет. Небольшого роста, с мелкими чертами лица, впалой грудью и сутуловатой худенькой фигуркой, мальчик этот был до невозможности жалок. Одет он был в какие-то лохмотья, которые очень плохо прикрывали его тело. На руках у него были натянуты большие кожаные рукавицы, привязанные к локтям бечевками для того, должно быть, чтобы они не спадали, а ноги были обуты в толстые кожаные опорки. Широкий пояс обхватывал тонкий стан тягалыцика. К поясу, как у настоящих ссыльных каторжников, была прикреплена массивная цепь, которая, проходя между ног, посредством крючка прикреплялась к ящику. При этрм нужно еще прибавить, что мальчик, как ломовая лошадь, был подкован.

Подковы тягалыцика состоят из острых железных шипов, заклепанных к жестяной пластинке. Подковываются одни лишь ноги, руки же остаются в кожаных рукавицах. Для того, чтобы потянуть нагруженный антрацитом ящик, тягальщик напрягает силы не только рук и ног, но и всего туловища. Таким образом, ни один член его не остается в бездействии».

А впрочем, кому как не самим углекопам доподлинно было все известно про свое житье-бытье. Бывшие батраки, они, попав в тогдашние шахты-«ямы», шахты-«норы», испытав на себе все тяготы подземной работы, хлебнув горя-беды по самое горло, — они ведь и пели про то же:

Меня гонят, как скотину,
И трет цепка по ногам.
Я содрал себе всю спину,
Кровь струится по бокам.

Да и речь их солоноватая, приправленная ругливым словцом, пересыпалась пословицами, которые образнее всего выказывали их думы потаенные: «В шахте намаемся, в казарме наголодаемся», «Санки с углем потягаешь — шахту-каторгу узнаешь», «Шахтер рубит со свечами, а смерть носит за плечами»...

Что ж тут добавить? Эти осколки их душ впиваются в тебя, не дают забыться в повседневной суете, возвращают в прошлое твоего отчего края.

Об одной такой замаянной душе поведал старейший краевед из Дружковки Николай Янко в своей книге «Легенди Донеччини». Привожу эту незатейливую историю в собственном переводе на русский язык.

Свет еле пробивался из мышиной норы — низкого темного забоя. Там, сгорбившись в три погибели, почти лежа, долбил шахтер уголь. Черная тень от него прыгала по щербатым закоулкам. Мелкая пыль роилась, будто пчелиный рой, вкруг его лампы-коногонки. И было душно до одури.

Вот рядом с его тенью прошмыгнула другая, а следом за ней из длинной норы выполз на четвереньках черный, как уголь, саночник. Это был Матвей, молодой парень, забившийся в угольный край с берегов Десны. Но поди признай его! Одни лишь воспаленные до красноты глаза вспыхивали белками на его темном, замурзанном лице. Его тело у пояса обвивала шлея и была переброшена через плечо, а второй конец был приторочен накрепко к деревянному ящику-санкам, доверху нагруженному добытым в забое углем. Тяжело переводя дыхание, то и дело погружаясь растопыренными ладонями в угольную грязь, все время возникающую из-за без конца сочащихся грунтовых вод, сколько их ни откачивай, мозоля колени с наколенниками о мелкие кусочки угля, разбросанные по подошве забоя, саночник медленно полз на четвереньках вперед, к штреку.

Тянет лямку Матвей, а мыслями далеко-далеко отсюда — на берегу родной Десны, на ее зеленых лугах, в окрестных задумчих лесах. Там прошло его детство, там он нашел свою суженую...

Высыпал Матвей уголь, пополз назад в забой, снова набрал полные сани и снова тянет их наверх. А в мыслях опять в отчей стороне, дома.

Там, на берегу Десны ждет-выглядывает его невеста Устинка, с которой они уже условились-договорились пожениться. Выбраться бы только из нужды. И Матвей подался на шахты в Донецкий край, чтоб подзаработать деньжонок на свадьбу, а повезет — так и на коня. Хорошо бы, конечно, и земельки прикупить для разведения собственного с Устинкой хозяйства... Да заработки, как оказалось, никудышные.

Он все пытался собрать их по копейке, те гроши, даже в еде себе отказывал, перебиваясь с хлеба на воду. Ко всему еще и простуду подхватил в этой сырой дыре, теперь ломит спину, ноет в груди, дышать — не отдышишься и не продохнешь. Стучит в голове, стучит в висках от напряжения, а пахи мехами вздуваются. От такой загнанной дышки и лошади падают замертво, не то что люди. А перед глазами — мутное марево...

...И вот он якобы снова в лесу, на берегу Десны. Дышит не надышится, свежий, с просинью небесной воздух так и подымает его всего, вроде бы в нем и весу никакого нет. А из-за берез, от которых так и рябит в глазах, выплывает неспешной лебяжьей походкой, будто из марева, ему навстречу Устинка. За время, пока они не виделись всю долгую зиму, она и вовсе похорошела, еще краше стала, нежели была раньше. Матвей рванулся к ней изо всех сил и чувств, да будто прикипел на месте — и на вершок не сдвинулся. И так, и сяк, а ровно прирос к земле. В отчаянье он пытается что-то крикнуть ей, позвать на помощь. Но в этот момент она словно растаяла в том синем небесном мареве.

И тут над Матвеем наклонилось чье-то бородатое лицо, какого-то незнакомого дедугана. Старец поразглядывал его, потряс неодобрительно бородой.

«Да это же сам Шубин! — догадался Матвей. — Поговаривают шахтеры, что кого он встретит, тому и конец — не жить на белом свете».

Матвей обречено глянул ему в лицо и закрыл глаза. Навеки.

Так и не дождалась Устинка ни коня обещанного, ни земельки, ни свадьбы с Матвеем, ни его самого. Помер, передавали односельчане, подавшиеся вместе с ним на заработки, где-то глубоко под землей и могила неизвестно где.

В одном только сне, пожалуй, и отмякали сезонные углекопы, которые забирались в такую даль, а затем и вглубь земли, чтобы заработать, скопить по копейке на собственную лошадь. Потому как, измочаленные шахтной работой, спали мертвецким сном. Не добудишься! И сновидения являлись к ним наверняка редко. А коль уж виделось что, так первым делом — жена, детишки-ребятишки. И непременно — собственный конь. И пегий — пегарик, как его ласково называли шахтеры промеж собой, и вороной, даже сплошь черный, как уголь, а бывало — и в белых яблоках. То-то будет радости у домашних! Да что дом — все село сбежится поглядеть-поглазеть. Лишь бы никто не сглазил — есть, есть у них с дурным глазом завидущие, загребущие, домоседы-домовластники, и от них нужно будет дожаться подальше.

А все ж было бы здорово покрасоваться, погарцевать на нем перед всеми дворами, еще и подковой о камень искру молниеносную высечь.

Продолжение статьи

Самое красивое видео о Донбассе



Другие новости по теме:
Просмотров: 1474 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
Опрос сайта
Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

Панель управления
Регистрация | Напомнить?






  Логин:
Пароль:
Друзья сайта
Бесплатная библиотека
Дизайн Вашего сайта
Рейтинг@Mail.ru
D o n p a t r i o t . r u
 Издательство: Я патриот Донбасса.
 Верстка: Raven Black
 Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
 Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
 Соцсети: ВК, ОК, Facebook
 Периодичность: всегда с Вами
 Цена: информация беcценна
 Сайт работает до последнего посетителя.
Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
.