Донбасс, порожняки не гонит. Не делится на запад и восток — он однолик, поэтому высок…
Навигация
Топ новостей
    Календарь
    «    Октябрь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     1
    2345678
    9101112131415
    16171819202122
    23242526272829
    3031 
    Архив сайта
    Август 2017 (4)
    Июль 2017 (2)
    Июнь 2017 (6)
    Май 2017 (4)
    Апрель 2017 (3)
    Март 2017 (16)

    Дума о рабочем гудке



    Чудится, порой даже явственно чудится, будто разноголосые рабочие гудки, смолкшие в Донбассе во второй половине XX века, и по сию пору витают, разносятся отдаленным эхом над ширью донецких степей...

    Что за диво были эти гудки-гудочки! Точно перекликаясь меж собой на разные лады, то басками, то дискантами, а то, похоже, и мальчишескими озорными, бойкими посвистами, они сливались в единый некий благовест, оповещающий по утрам рабочую округу о нарождении нового трудового дня. Ни дать ни взять, перезвон церковных колоколов!

    Долгие годы они напоминали мне третьих петухов, которые наперебой, как бы торопясь друг поперед дружки, враз будили весь наш хутор, затерянный в глухой степи посреди бугров и балок. Ибо с детства вошли в мое естество, да, пожалуй, и в душу, призывно-тревожными, отчасти веселыми, а больше загадочными гудками никогда не виданных мною поездов, что незримо, где-то за дальними буграми мчались в неведомые края.

    В особенности же зимой, когда и лесные полосы, и балки, и бугры были сплошь завалены снегом и все застывшее в морозном оцепенении пространство окрест казалось равнинным и уходило во все стороны света необозримой белизной, — тогда гудки паровозов делались гулкими, далеко слышными. Они перекатывались и растягивались по всему горизонту в той стороне, где, по рассказам деда, была «чугунка», железная дорога, — все дальше, дальше, сникая и теряясь в искрящейся под солнцем и слепящей глаза снежной безбрежности.

    Но не успеет насовсем стихнуть один, как его подхватывает другой, усиливает и несет в обратном направлении.

    Слушать этот их манящий, загадочно-призывный клич было и радостно, и томительно. Потому как гудки манили, притягивали, словно бы звали за собой туда, куда уносились вместе со скрытыми из виду поездами — наверняка на какие-то необычные станции и полустанки, в сказочно дивные города, залитые электрическим светом по вечерам, в отличие от дедового хутора, каких я сроду не видывал, а только читал про них. Ноги сами по себе так и порывались вослед, как если бы и вправду можно было догнать уходящий состав и вскочить на его подножку.

    А под закат солнца, если уходили, огласив пустынные заснеженные поля торопливым бодрым вскриком, и вовсе казалось, что путь они держат чуть ли не на край света. Как тут не позавидовать тем, кто в них едет?

    Взобравшись на ветряк, стоявший в хуторе на самом высоком месте, привстав на цыпочки, чтоб дотянуться до заиндевелого оконца, я всматривался в окоем, то и дело озвучиваемый приглушенными паровозными криками, всматривался до наплывающей слезы, стремясь разглядеть хотя бы паровозную трубу или хвостатый дым, как мне представлялось, чтобы не только ухом уловить, а и глазом узреть ту, должно быть, жаром пышущую машину, что подает призывные сигналы. Но нет, нигде ничего, ни пятнышка на белом фоне! Одна резь в глазах. Да холодная слеза, которая застит свет.

    Тяга познать неведомые земли, куда уходили поезда, их манящий зов так и остались во мне неутоленной жаждой к перемене мест, странствиям с тех давних пор и по сию пору. Оттого, знать, и неистребим во мне отзвук давнишних гудков.

    Позже, живя уже вблизи индустриального городка, в наполовину сельском, наполовину рабочем поселении в одну улицу, и слыша, помимо паровозных, еще и заводские, и шахтные гудки и зная наверно, что последние зовут рабочий люд на смены, я все равно воспринимал их по-деревенски, как петушиную побудку.

    И лишь в Горловке, когда погибли шахтеры на шахте «Кочегарка», я впервые услышал совсем иные гудки и воспринял их по-иному. Они следовали один за другим, до двенадцати раз, оповещая о трагедии. Двенадцать колокольных ударов подземной беды! Прямо мороз продрал по коже! А вокруг благоухал теплый, душистый от цветущих садов последний месяц весны...

    А потом и прочел о подобном гудке у писателя прошлого века Алексея Свирского, в его рассказе «Пожар»: «Пожар произошел поздно ночью, когда за исключением работавших в шахте углекопов, все давно уже спали. По темной равнине пронесся протяжный жалобный гудок. За первым последовал второй, третий... И вскоре острые, сверлящие крики пара слились в потрясающий вопль».

    Очеловечивание рабочего гудка встречается и у Куприна: «Резко нарушая прелесть этого прелестного утра, гудит на Гололобовской шахте обычный шестичасовый свисток, гудит бесконечно долго, хрипло, с надсадою, словно жалуясь на что-то. Звук этот слышится то громче, то слабее. Иногда он почти замирает, как будто обрываясь, захлебываясь, уходя под землю, и вдруг опять вырывается с новой неожиданной силой».

    Немногим ранее Глеб Успенский писал: «Он (рабочий человек. — И. К.) знает, что жизнь его от юных дней до могилы будет только растрачиваться, без малейшей для него личной надобности, с самою математическою точностью; растащат ее, расщипят фабрики, заводы, шахты по часам, по звонкам, по свисткам, а не зря, не «дуром», не как-нибудь. Знает он, что этот унылый и угрожающий свист заводского свистка в темную ночь, до зари и до заутрени, растревожит его и поднимет на усталые ноги. Знает он, что и сонный вскочит он на этот свист, и сонный станет у станка, и сонный полезет в темную, сырую шахту...»

    Как бы освистанной этими гудками видится судьба углекопов и Вересаеву: «В шесть часов утра далеко где-то раздается гудок, соседние рудники подхватывают его, и гудок проходит по всей бесконечной линии шахт. Рудник оживляется: подъемные машины вытаскивают из-под земли ночную смену; от зданий шахт расходятся во все стороны черные мокрые фигуры шахтеров с чадящими лампочками. Собирается денная смена. Раздается второй гудок, рабочие зажигают лампочки, по три, по четыре человека садятся в клеть и исчезают в шахте. Рабочие ночной смены завтракают и укладываются спать. На руднике снова становится безлюдно. Только стучат топоры плотников, строящих новую контору, да на эстакаде мелькают фигуры откатчиков: согнувшись и вытянув перед собой руки, они катят нагруженные углем вагончики и с грохотом опрокидывают их под отвалами.

    В полдень на руднике опять раздается гудок. Рабочие вылезают обедать. Через час они уже снова под землей. В шесть часов вечера происходит смена. По подъездному пути приходит со станции поезд, оставляет пустые вагоны и увозит нагруженные. К девяти часам на руднике все смолкает. В тихой, душной ночи раздается только стук подъемной машины и бесчисленные сверчки без умолку трещат в щелях стен. На горизонте стоит зарево от громадных коксовых печей соседнего рудника».

    Что и говорить, тогдашний труд углекопов, полагавшихся в основном на собственную силенку, удачу да на Бога, ежедневно подвергавшихся смертельному риску либо быть заваленными обрушившейся породой из-за плохого крепления, либо быть взорванными и обоженными болотным газом — метаном, поскольку освещали подземную темень и мрак открытыми свечами или лампой «Бог помочь», тоже с незащищенным пламенем, — такой каторжный труд и впрямь был сущей каторгой. О себе шахтеры, отчаянный народ, припевали:

    День и ночь мы со свечами,
    Смерть таскаем за плечами.

    Шахта изматывала их до смерти. И всякий гудок, напоминавший о том, что вновь надо спускаться в подземное царство страшного властелина угольных кладов Шубина, чей норов было не понять даже с грамотой, вызывал, наверное, зубовный скрежет.

    Старые гудки, будь то шахта, будь то завод, то ли соляной рудник, лишь в том случае радовали сердце трудяги, когда оповещали конец смены. В остальных же случаях от них добра, как видимо, не ждали.

    Проникся и я этим чувством поневоле, начитавшись про тогдашнее житье-бытье углекопов и заводчан.

    И хотя повсюду внедрялась новая техника, облегчался труд рабочего человека, не скоро, далеко не скоро возродилось во мне заполученное смалу восторженное восприятие трудовых гудков, какими явились мне тогда вскрики далеких, невидимых за буграми поездов.

    Какое же это отрадное состояние было! Вроде снова вернулся в детство, на хутор, откуда влекло неудержимо помчаться, помчаться степью через бугры и пригорки, вслед манящим паровозным гудкам в неведомые края, в непознанный мир. Даже в сердце что-то отмякло.

    А помог мне в этом давний старший друг, писатель Леонид Жариков, уроженец Донбасса, беззаветно любивший и восславлявший свою отчину, шахтерскую землю и ее трудовых людей лирическим, восторженным словом. По натуре он, несмотря на годы, оставался романтиком. И написанное им в то время было сродни моему молодняковому настрою. Свой этюд углем он так и назвал: «Гудки труда». И вот как славил их:

    «Красиво поют по утрам гудки в донецкой степи.

    В прозрачном чистом воздухе, напоенном ароматами, спозаранку начинают призывную перекличку гудки. То где-то очень далеко, точно корабль в море, то совсем рядом, за байрачным леском, где возвышается черная гора шахтного террикона. Справа, слева, впереди разноголосо тянут гудки свои бодрые утренние песни. Вот один усердно выводит высокую, почти свистящую ноту. Другой, далекий, вторит ему спокойным бархатным баритоном. Третий подпевает хрипловато, будто сердится спросонья. Но вот, заглушая все, загремел могучий бас. Минуту он царит над степью. Листья на тополях дрожат от его могучего рева. Прокатился, как гром, и замолк, только эхо отдалось в степных балках. И тогда в тишине опять стали слышны отдаленные гудки на других шахтах. Гудки труда! Кто не бывал в синеющих просторах донецкой степи и не слышал по утрам этого торжественного пения, тот не испытал чувства радостного беспокойства, когда кажется, что гудки зовут тебя, что это ты должен торопиться туда — в завод, в шахту, где бурлит жизнь, где товарищи твои уже стоят локоть к локтю и трудятся, только нет в тех рядах тебя, твоих умелых рук.

    Есть что-то мудрое и величественное в этом неторопливо спокойном, торжественном и суровом призыве, точно это сама жизнь зовет тебя к труду, к смелым деяниям. И ты, где бы ни шел в эту минуту, невольно прибавишь шагу, потому что это тебя зовут гудки, целый нестройный хор гудков...»

    Этюд этот никогда прежде не печатался, лишь в посмертном собрании сочинений писателя. И, должно, взят из заветных записей в записных книжках. В нем угадывается потаенная тоска по отчей земле, постоянные думы о ней, не до конца высказанная любовь.

    Для многих поэтов земли донецкой гудки рабочие были и сиренами в степи, и посланными трудовыми соперниками из соседних шахт и заводов дружескими приветами, и музыкой, и песнями — «як знак і щастя, і надій»...

    Но для всех без исключения — непременно призывом соборным к трудам праведным!

    Як передать, Донбас, твою красу і силу
    I подвиги в труді синів твоїх ясних,
    Що у борні за мир незламні мають крила
    Й упевненість в ході для сонячних доріг.
    Комбайна гордий гул і шахтарів обличчя,
    Що вкрив росою піт, і клич твоїх гудків,
    І клекіт орлій домн, і сталі гомін вічний,
    Що лине в вишину із заводських цехів...

    Такими они слышались Владимиру Сосюре, украинскому поэту.

    А вот какими — Павлу Беспощадному, русскому поэту:

    Люблю донецкие сирены
    В степной послушать тишине,
    Как проплывает неизменный
    Их голос в синей вышине!
    И выше счастья нет на свете,
    Когда сольется дружный хор...
    И кажется, по всей планете
    Гремит шахтерский разговор...
    От террикона к террикону,
    Чрез лоно рек, шатры лесов
    Плывет упрямый, непреклонный
    Труда неугасимый зов...

    Рабочие гудки! Символ труда... Вечный зов для трудового люда...

    Как поверка, перекличка, все ли в рабочем строю...

    И как горькая память о прошлом, о том, в каком лихолетье непосильном доводилось трудиться глубоко под землей углекопам старого Донбасса, у дышащих, пышущих изнуряющим огнем домен и мартенов...

    А еще и неизбывный траурный реквием по тем, кто не вернулся из угольных забоев, из соляных и ртутных рудников и шахт, из знойных заводских цехов, из разбушевавшегося моря и унесшего в свою гибельную пучину азовских рыбаков и моряков... Вообще по всем тем, кто не вернулся со смены, с вахты, с дежурства...

    В зависимости от того, кому что почудится в них.

    Однако наперекор всем наземным и подземным стихиям, вопреки неудачам и трагедиям, все ж неизменно, неистребимо возвышается к небу их заглавный для рода людского гуд — торжество человеческого труда!

    Разноголосые гудки в Донбассе повсеместно упразднили на исходе XX века, чтоб окружить целебной тишиной вконец задерганных социальными катаклизмами людей.

    А может, и для того, чтобы они не протестовали, не объявляли забастовок и голодовок, и не восставали, а тихо-мирно упивались воцарившейся с их отменой мертвенной тишиной и пребывали в блаженном мире-покое.

    Ан нет! Нервы остались нервами, психика психикой, и люд на подходе к вершине века еще больше суетится, еще больше нервничает и психует от сплошного бедлама, в который ввергли его политики и правители по своей близорукости или из своей корысти, и зябко передергивает плечами в опаске, что на верхотуре тысячелетия его и вовсе прошибут сквозняки безвременья, с ног сшибут и повалят в откроющуюся пред ним бездну третьего тысячелетия от рождества Христова современные ветродуи несостоятельных перемен на родной земле, затеянных якобы во благо человека, соотечественника, да вот незадача — не получилось, как намеревались, недоучли чего-то, допустили некоторые ошибки, промахи, досадные промашки, ну совсем незначительные, а — вишь! — как оно обернулось, да и урожай подвел — погода явно обозлилась по сатанинскому наущению какому-то, весь подчистую, прямо на корню извела и засухой, и жарким, без единой дождинки, небом, и ветрами, которые, вроде по злому умыслу, опять дули не в наши паруса... А еще и соседи не подали руку помощи, потеряли дружеское чувство локтя... И никто не попрекнет себя в недомыслии, не покается в грехах, взяв на себя смелость вести за собой народ целой державы! А будут по-прежнему взывать к труду самоотверженному, к повышению его производительности и скорейшей отдаче. Ну и, конечно, к несокрушимой национальной идее, несмотря на заплаты и сверкающую сквозь прорехи голую плоть...

    Тут мало сказать: «Окститесь, вельмишановні-многоуважаемые!» Для этого ведь необходимо иметь совесть, заполученную от отца-матери, как собственный остаток отторгнутой пуповины... И какой-никакой страх перед Страшным судом.

    Кручусь-верчусь и я в этой чертовой каруселе, как белка в колесе. Вроде бы изо дня в день совершаю бег на месте. А время сквознячно проносится над моей макушкой, ощущаю его холодные завихрения, точно саму вечность.

    Пребывая в этом неистовом круговороте нынешнего безвременья, глядя на то, что деется и во всей Украине, и в моем родном Донбассе, порой чувствую, как из меня начинает потихоньку ускользать и надежда, и вера, и даже любовь...

    И тогда хватаю книги великого жизнелюбца и великого патриота Донбасса Бориса Горбатова и лихорадочно листаю лучшие его страницы, которые прямо жарко дышат надеждой, верой и любовью к отчему краю, и тем самым укрепляю их и в себе самом.

    Выхватывая глазами отдельные абзацы и фразы, всякий раз натыкаюсь — как нарочно! — на эпизод о гудке, описанный в романе «Донбасс». Не берусь своими словами передать темпераментную, зачастую публицистически заостренную прозу писателя. А посему воспровожу весь эпизод в оригинале.

    «Был такой случай в истории шахты «Крутая Мария»: у нее украли... гудок.

    Случилось это давно, в 1921 году. С превеликим трудом восстанавливали тогда шахтеры «Марии» свою родную шахту, назначили уж и утро пуска, а за день до торжества хватились и выяснили: гудка нет. Шахта стала безголосой.

    Сначала в кражу даже не поверили. Ну кому нужен свисток? Кто и зачем полезет ради него на трубу? Решили, что его просто сбило ветром. Надо ставить другой.

    Но к вечеру выяснилось: гудок действительно украли. И украли его мальчишки с «Софии», украли из хулиганства, из шахтерского озорства, из коногонного молодечества и с торжеством принесли к себе на «Софию» и вручили старикам: вот, мол, какие на «Крутой Марии» ротозеи, свой гудок прозевали.

    Узнав об этом, директор «Крутой Марии» пришел в ярость, он требовал, чтобы немедленно была поднята на ноги милиция, озорники арестованы, а гудок возвращен хозяевам. Инженер-технорук, пожимая плечами, сказал, что вся эта история выеденного яйца не стоит; поставим новый — и все!

    Но старики шахтеры только печально покачали головами.

    - Э, нет! — говорили они. — Новый гудок — не старый! Не спорим: может, новый и лучше будет, и чище, и на звук приятнее. Да только будет он нам чужой. А мы к своему привыкли. Мы его, хрипушу нашего, бывало, по утру из всех гудков в окрестности отличим. Чужой гудок тебя и не разбудит, а свой запоет — сразу, как молодой, вскинешься...

    - Мы ведь о чем мечтали? — прибавил от себя дядя Онисим, тогда еще не комендант общежития, а крепильщик. — Мы ведь о том мечтали, когда шахту восстанавливали, что вот придет-таки одно прекрасное утро и запоет наша кормилица на весь мир, как и раньше. А теперь как же? Торжество, а «Крутая Мария» гудит не своим голосом! Обидно будет... И не узнают люди, что это именно «Крутая Мария» ожила...

    - Я ж говорю, — вскипел директор, — надо милицию на ноги поднять.

    — Э, нет! — опять не согласились старики. — И так не можно. Позвольте-ка нам самим дело уладить по-своему, по- шахтерски...

    И они поступили по-своему. Тем же вечером старики (а были среди них люди и сорока лет, не старше; но «стариками» на шахтах зовут не тех, кто долго жил на земле, а тех, кто много лет протрубил под землей) надели свои парадные костюмы — самое лучшее, что у каждого в сундуках было: люстриновые «тройки», в которых еще под венец шли, тугие крахмальные воротнички или вышитые нежными узорами рубахи под пиджак навыпуск, а те, кто воевал, — аккуратные трофейные френчи с алым партизанским бантом над левым карманом; а сторож инвалид Мокеич даже Георгиевский крест нацепил и ни за что не согласился снять этот старорежимный знак, объясняя, что добыл его кровью, — и торжественной процессией отправились на «Софию»: кланяться соседям, просить обратно гудок, выкупать его несколькими ведрами самогона.

    И ранним утром следующего дня загудел, раскатился над озябшей степью старый гудок «Марии» и поплыл над холмами, над туманами, над влажными от росы крышами, никого не разбудив, — ибо все ждали его и не спали, — и всех обрадовав. И, заслышав знакомый голос «Крутой Марии», со всех концов поселка побежали к шахте люди, счастливые и гордые. Стали собираться у ствола. Долго, хрипло и недружно, но от всей души кричали «ура». И бросали в ствол шапки и рукавицы.

    А гудок все плыл и плыл над степью...

    И старики крестились на звук гудка, как на звон церковного колокола...»

    Этот эпизод мне почему-то запомнился с первого, давнишнего, прочтения. И когда в нашем, искони рабочем крае повсеместно заглушили рабочие гудки, у меня возникло такое чувство, будто бы их тоже украли. Да не вернешь, как в книге.

    Чувство это не покидает меня и поныне. Нет-нет, да и взрынивает из глубины естества. И понимаю вроде бы современный подход к вредным шумам и звукам, которые влияют-де на человека с худшей стороны, а поделать с собой ничего не могу.

    И когда по утрам слышу в Донецке единственный, да и то робкий, заводской гудок, по всей видимости, все на том же когдашнем Юзовском металлургическом заводе, с которого, как принято официально считать, и зарождалась шахтерская столица, душа моя неизменно вздрагивает, обрадованно воспринимая его как давний, пусть и попранный, однако все еще находящий во мне отзвук, вечевой призыв к трудам праведным, дабы облегчить и свою участь, и участь родных и близких, и посильно сотворить с земляками достойную будущность отчего края.

    "Думы о Донбассе"
    Иван Костыря, 2000

    Самое красивое видео о Донбассе



    Другие новости по теме:
    Просмотров: 2111 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
    Опрос сайта
    Считаете ли Вы себя патриотом Донбасса

    Панель управления
    Регистрация | Напомнить?






      Логин:
    Пароль:
    Друзья сайта
    Бесплатная библиотека
    Дизайн Вашего сайта
    Рейтинг@Mail.ru
    D o n p a t r i o t . r u
     Издательство: Я патриот Донбасса.
     Верстка: Raven Black
     Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
     Адрес: ДНР, г. Донецк, Донецкий краеведческий музей ул.Челюскинцев, 189а
     Соцсети: ВК, ОК, Facebook
     Периодичность: всегда с Вами
     Цена: информация беcценна
     Сайт работает до последнего посетителя.
    Цель сайта donpatriot.ru рассказать о славной истории городов и поселков Донецкого края, об известных жителях региона. Распространяя информацию о донетчине, Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего региона. Гордитесь нашей историей, любите Донбасс.
    Сделаем Донбасс лучшим совместными усилиями
    .